— Если тебя так беспокоила моя реакция, почему ты не предупредил меня заранее?
— Честно говоря, происходило столько событий, что я забыл. Когда-то это все было для меня весьма обычно, ma petite, а Белль придерживается старых обычаев. И есть такие, которые еще старше нее, и они не позволили бы еде даже сидеть на полу. — Он мотнул головой, и его волосы задели мое лицо — аромат его одеколона и что-то еще неуловимое, что было его собственным запахом. — Бывают пиры, ma petite, которые ты не захотела бы видеть или даже знать о них. Они просто ужасны.
— А ты считал их ужасными, когда был их участником?
— Некоторые — да.
Глаза его стали задумчивы — выражение воспоминаний об утраченной непорочности, о столетиях страданий. Такое нечасто бывало, но иногда в его глазах мне удавалось мельком подмечать, что он утратил.
— Я не стану спорить, если ты мне скажешь, что там было еще хуже того, что устроено здесь. Я просто поверю.
Он глянул на меня недоверчиво:
— Без спора?
Я покачала головой и прильнула снова к его груди, завернувшись в его руки, как в пальто.
— Сегодня — да.
— Я должен был бы оставить это чудо без комментариев, но не могу. Ты меня приучила, ma petite, что у тебя есть определенные привычки. И мне кажется, я должен снова тебя спросить: в чем дело?
— Я тебе уже сказала: в темноте.
— Ты никогда раньше не боялась темноты.
— Я никогда раньше не встречала Мать Всей Тьмы.
Это я сказала тихо, но ее имя будто отдалось эхом во тьме, будто сама темнота ждала этих слов, будто они могли призвать ее на нас. Я знала, что это не так. То есть ладно, я почти наверняка знала, но все равно поежилась.
Жан-Клод сжал меня чуть крепче, притянув к собственной груди.
— Ma petite, я не понял.
— Как ты мог? — раздался голос позади нас.
Жан-Клод повернул меня у себя в руках, оборачиваясь на голос, и движение было как в танце — моя левая рука очутилась в его правой. Его камзол и моя юбка взвились и опустились вокруг нас с шорохом. Эти наряды были созданы для движений в стиле Фреда Астора и Джинджер Роджерс.
Ашер быстро шел к нам и даже двигался как-то не так. Он держался все так же прямо, но что-то было в нем сгорбленное, как в собаке, ожидающей удара. Он спешил в своих белых сапогах, спешил, и хотя был по-прежнему красив, фации в его движениях почти не было. Слишком много было в нем страха.
Жан-Клод протянул ему руку, и Ашер ее взял. Так мы и стояли втроем, держась за руки, как дети. Это должно было казаться абсурдным, учитывая, кто из вампиров стоял перед нами, но мы не от Валентины сбивались в кучку. Я думаю, все мы трое боялись этой ночи. Всего, что было в соседней комнате, и всего, представителем чего это общество было.
Валентина стояла перед портьерами. Она казалась куколкой, одетой в белое и золотое, и она, как и Ашер, гармонировала с убранством стола. Все спутники Мюзетт гармонировали с ним, то есть это тоже было договорено. Для меня одежда далеко не на первом месте; ну, я — это я.
На ней было платье семнадцатого века, и юбка раздувалась в стороны, принимая форму овала. Она была очень выпуклой, и под ней при шаге мелькали золотые туфельки и бесчисленные нижние юбки. И даже белый парик был при этом платье, скрывающий темные кудри. Для тоненькой белой шейки парик казался слишком тяжелым, но шла Валентина так, будто драгоценности, перья и напудренные волосы не весили ничего. Осанка у нее была безупречная, но я знала, что такую ей дает корсет под платьем. Без соответствующих приспособлений такие платья не будут сидеть правильно.
Чтобы сделать ее кожу белой, не нужна была пудра — хватило румян и помады. Да, и еще черная родинка в виде сердечка возле розового бутона ротика. В таком наряде она должна была смотреться смешно, но этого не было. А когда она с треском раскрыла кружевной и золотой веер, я вздрогнула.
Она засмеялась, и только смех был у нее детский, как намек на то, каков мог быть у нее голос давным-давно.
— Она стояла на краю бездны и смотрела в нее, а бездна смотрела в ответ?
Мне пришлось проглотить слюну, чтобы иметь возможность ответить, потому что пульс у меня заколотился и внезапно проняла дрожь.
— Ты говоришь так, будто знаешь.
— Я знаю.
Она подошла к нам плавно и изящно. Тело у нее было детское, но двигалась она не как ребенок. Наверное, за много сотен лет любого можно научить плавной походке.
Остановилась она дальше, чем если бы у нее был рост взрослой, чтобы ей не пришлось задирать голову. Я заметила, что она так поступала все время, пока в комнате ожидания все расхаживали с места на место.
— Когда-то я была настоящим ребенком, которым сейчас притворяется это тело. Я убегала от всех рыскать и разведывать, как делают дети. — Она смотрела на меня огромными темно-карими глазами. — Я нашла дверь, которая не была заперта. В комнату с многими окнами...
— Ни одно из которых не выходило наружу, — закончила я за нее.
Она моргнула:
— Именно так. А куда они выходили?
— На зал, — ответила я, — на огромный зал. — Я подняла глаза к сводчатому потолку. — Вроде этого, только куда больше, а комната с окнами была над ним.
— Ты не была во внутреннем святилище, здесь у меня нет сомнений, но ты говоришь так, будто стояла там, где стояла я.
— Не физически, но я там была.
Мы переглянулись — взгляд общего знания, общего ужаса, общего страха.
— Как близко ты подходила к кровати? — спросила она.
— Ближе, чем мне хотелось бы, — ответила я шепотом.
— Я коснулась черных простыней, потому что думала, что она всего лишь спит.
— Она спит, — сказала я.
Валентина серьезно покачала головой:
— Non. Сказать, что она спит, то же самое, что сказать, будто спит любой вампир. Это не сон.
— Она не мертва. Не мертва так, как вы все бываете во сне.
— Верно. Но она и не спит.
Я пожала плечами:
— Как ни назови, а она не бодрствует.
— И за это мы ей искренне благодарны, так ведь?
Она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться.
— Да, — шепнула я. — Благодарны.
Она подняла руку и тронула мою шею, а я вздрогнула — не от прикосновения, но от ее напряженных слов:
— Только мы с тобой испытали прикосновение тьмы.
— И еще Белль Морт, — добавила я.
Валентина посмотрела на меня вопросительно.
— Белль позвала меня в какой-то сон, где вокруг нас поднималась тьма.
— Нашей госпоже об этом не доложили.
— Это случилось только сегодня, рано утром.
— Хм-м, — произнесла Валентина, захлопывая веер и пропуская его через миниатюрную ручку с золотистыми ноготками. — Об этом нужно сказать Мюзетт.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в ней было намного больше, чем должно было бы быть. На вид ей всегда будет восемь, детский возраст, но в глазах ее было взрослое знание — и еще что-то.
— Должны вскоре явиться гости, которых не ожидали. Я не могу портить сюрприз, потому что это рассердит Мюзетт, а через ее посредство — Белль, но я думаю, что ты и я будем равно им не рады. Я думаю, что ты и я более всех других увидим в них катастрофу, которую они в себе несут.
— Я не понимаю.
— Жан-Клод объяснит тебе их присутствие, когда они явятся, но только ты и я полностью поймем, почему даже то, что они явились, — плохо. Очень плохо.
Я наморщила лоб:
— Извини, но я потеряла нить.
Она вздохнула и раскрыла веер отработанным движением.
— Мы поговорим снова после этого сюрприза.
Она повернулась и направилась обратно к шторам. Я ее окликнула:
— А что тебя спасло от тьмы?
Она обернулась, снова складывая веер, будто играть с ним было у нее привычкой.
— А что спасло тебя?
— Крест и друзья.
Она чуть улыбнулась, но глаза ее остались пустыми и серыми, как вьюга.
— Моя человеческая няня.
— А она видела ту, что лежала на кровати?
— Нет, но та ее увидела. Она завизжала, и визг длился и длился, пока она не свалилась замертво. И тело ее лежало там еще долго, потому что никто не хотел туда входить.