— И мне надо, — призналась Таня.

Они вошли в пустующую дежурку, зажгли коптилку.

Шурка выглядел напряженным, взъерошенным, как будто только что закончил с кем-то нелегкий спор. Немного помедлив, он вполголоса спросил, правда ли, что ребят из детского дома отправляют в Германию.

Таня подтвердила, что все это правда и что на сборы им дано всего три дня.

— Так мы и знали, — мрачно отозвался Шурка. — Раз Семенов заявился — добра не жди... Вот мы и решили — не ехать. Разбежаться кто куда.

— Кто это «мы»?

— Ну вот мы... Мальчишки. Наша компания. Будем жить в городе, тайно, беспризорниками. Или проберемся к партизанам.

— Решили, значит? — усмехнулась Таня. — Боевая четверка спасается от отправки в Германию. А остальные? Малыши, девочки?

Шурка молчал.

— А я думала вам другое дело поручить, посложнее... — И она объяснила, что все ребята должны поверить, что у них в детдоме началась эпидемия. А для этого двое-трое детдомовцев должны лечь на две недели в изолятор и притвориться, что они заболели тифом.

— Ну, это проще простого. Только скажите — от охотников отбоя не будет. Вот хотя бы Фильке Мясному — он поспать дюже любит. Или девчонкам.

— Нет, Шурка... Тут сила нужна... Характер. Чтобы не сорваться, выдержать. И я очень надеюсь на тебя. Знаю, в смелости тебе не откажешь, но тут смелость должна быть особая. И подумай, кого бы ты взял себе в пару. Кому веришь, как самому себе?

— Пожалуй, Родьке, — подумав, сказал Шурка. — С ним можно. Или Витолу...

После часового ожидания в приемной Ефросинья Тихоновна и Елена Александровна вошли наконец в кабинет городского головы.

— Мы по вашему вызову, — напомнила Ефросинья Тихоновна. — Из детского дома.

Секретарша подсунула Преловскому папку с бумагами.

— Та-ак, — иронически заговорил Преловский. — У вас, значит, неожиданно вспыхнул тиф.

— Да. Позавчера вечером, — подтвердила Ефросинья Тихоновна. — Двое мальчиков лежат с высокой температурой в изоляторе.

— И это утверждает мадам Ткачева, которую никто и нигде не утверждал в должности директора детского дома. — Преловский брезгливо поднял за уголок бумажку с заключением Елены Александровны. — А диагноз ставила доктор Первухина, жена офицера Красной Армии, которую также никто не назначал врачом в детский дом. Не так ли?

— Но врач всегда врач... — сдержанно заметила Елена Александровна. — И дети действительно больны. Мы уже объявили карантин в детском доме.

— А не кажется ли вам, что вы поспешили со своим заключением? Рекомендую пере-смотреть его... И как можно скорее... Тем более что срок отправки детей остается прежним.

Елена Александровна побледнела.

— Если вы мне не верите, — как можно спокойнее сказала она, — можете прислать любого специалиста... Вот хотя бы профессора Хазарова...

Ей вспомнилась эта фамилия потому, что до войны она слушала лекции профессора в мединституте, потом практиковалась у него в клинике. Хазаров, как большинство жителей города, не успел эвакуироваться, сейчас служил в городской инфекционной больнице и, кажется, был у немцев на хорошем счету.

— Вы знаете профессора Хазарова? — спросил Преловский.

— Немного... Я когда-то у него училась...

Преловский задумчиво побарабанил пальцами по столу, затем распорядился пригласить к нему профессора Хазарова.

«Карантин»

Второй день Шурка с Витолом находились в «карантине».

Он был устроен наспех в пионерской комнате, узкой и длинной, как ученический пенал. Из комнаты убрали все лишние вещи, завесили окно занавеской, принесли из спальни две железные койки, две тумбочки и повесили на двери устрашающую надпись: «Карантин».

Родьку воспитатели в «карантин» не поместили: сочли, что тот не выдержит положения мнимобольного, сорвется и убежит.

Шурка с Витолом в одном нижнем белье лежали под теплыми одеялами и томились без дела.

Время от времени в «карантин» заходили Таня с Еленой Александровной и в какой раз втолковывали ребятам, как они должны себя вести, чтобы детдомовцы поверили, что они действительно тифозные: лежать тихо, спокойно, громко не разговаривать, на кроватях не возиться, к окну не подходить и в форточку не выглядывать.

На третий день пребывания в «карантине», едва только тетя Лиза успела накормить «больных» завтраком, как к ним поспешно вошла Таня.

— Мальчики, по кроватям, — вполголоса приказала она, прислушиваясь к голосам за дверью. — Сейчас вас будет осматривать доктор из городской больницы, профессор Хазаров.

Она настороженно оглядела комнату, убрала в шкаф шахматы, настольный бильярд, книги, поправила на ребятах одеяла, сунула им под мышки градусники.

— Хазаров?! — приподнимаясь, спросил Шурка. — Это который у немцев...

— Да, да, — кивнула Таня. — Его прислали сюда из городской управы.

— А чего нам делать? — осведомился Витол.

— Отвечать на вопросы, стонать, жаловаться... — Желая как-то подбодрить ребят, она растерянно улыбнулась. — Ну, мальчики, держитесь! Помните, что вы больные...

И Таня, в последний раз оглядев комнату, скрылась за дверью.

Вскоре в «карантин» вошла Елена Александровна и вслед за ней профессор Хазаров в белом халате. Профессор был высокий, чуть сутулый, с седыми клочковатыми бровями на хмуром, усталом лице, глаза прикрыты темными очками.

Елена Александровна показала ему карточки «больных».

Бегло просмотрев их, профессор попросил доктора оставить его наедине с ребятами. Елена Александровна вышла. Хазаров опустился на табуретку и пощупал у Шурки пульс.

— Ну-с, молодой человек, что болит?

— Ой, дяденька доктор, все болит! — застонал Шурка. — Жар, ломота в руках-ногах... Пить охота.

Хазаров достал из-под мышки у Шурки термометр.

— М-да! А температура всего лишь тридцать семь и три десятых. — Он понюхал термометр. — Чем под мышкой натирал? Чесноком или луком?

— Что вы, дяденька доктор! Это, наверное, градусник испортился. Вы у Витола проверьте... Он всю ночь бредил... Будто он уже в Германию попал и у него кровь выкачивают...

— Какую кровь? Зачем? — Профессор, приподняв очки, пристально вгляделся в лица мальчиков.

— А вы разве не знаете, зачем наших ребят в Германию... — с тоской вырвалось у Витола.

— Дяденька доктор! — вновь заговорил Шурка. — А я вас помню... Вы меня в больнице лечили, когда я скарлатиной болел. Я и Борьку вашего знаю... Вместе учились...

— Да, да, все может быть, — каким-то отсутствующим голосом ответил профессор.

— Борька мне еще книжку не вернул. Про разведчиков. Библиотечную. Вы скажите ему…

Вздрогнув, профессор опустил на глаза темные очки, тяжело поднялся с табуретки и направился к двери.

...В это время в дежурке в напряженном ожидании сидели Елена Александровна и Ефросинья Тихоновна. У двери, слегка приоткрыв ее и поглядывая в коридор, стояла Таня. Ей хорошо видна была лестница, ведущая со второго этажа, по которой вот-вот должен был спуститься профессор Хазаров. В конце коридора маячила фигура полицая Семенова, который пришел в детдом вместе с профессором.

— Вы думаете, он поможет, этот профессор? — посмотрев на врача, спросила Ефросинья Тихоновна. — Кто он вам? Родственник, приятель?

— Да нет, ни то, ни другое, — помолчав, ответила Елена Александровна. — Но он же человек... русский. А потом у него собственный сын погиб... И жена. Во время эвакуации. От бомбежки.

— Идет... Профессор идет, — вполголоса предупредила от двери Таня.

Сутулясь более чем обычно, Хазаров вошел в дежурку, снял халат. Елена Александровна и Ефросинья Тихоновна поднялись ему навстречу.

— Вы правы, коллега, — сухо бросил профессор врачу. — У мальчиков действительно тиф. — Он присел к столу, написал на листке бумаги заключение, потом предупредил: — Но имейте в виду, этой бумажкой дело еще не кончается. Ваших тифозных придется отправить ко мне в инфекционную больницу.