На следующее утро ребята осторожно вывели козу из сарайчика и направились к станции.
Шурка нес в корзине «новогодний подарочек», притрусив его сеном, а Родька тянул упрямую козу за веревку.
У железнодорожного переезда мальчишек остановил полицай и спросил, куда он ведут козу.
— А на базар, — бойко ответил Родька. — Знаете, какая она... Жрет мало, а молоком хоть залейся. Может, вы купите?
Полицай брезгливо покосился на тощую козу:
— Давай, шаромыги, проваливай!
Отойдя от полицая, ребята свернули в сторону и малолюдными переулками пробрались к станции. Недалеко от нее высилась кирпичная водокачка. От улицы ее отделяла серая железобетонная ограда, вернее, ее остатки. Вся она была в проломах, дырах и трещинах. Мальчишки с козой перелезли через один из проломов и, затаившись между штабелями старых шпал, осмотрелись.
До водокачки оставалось еще шагов двести. В нижней ее части помещалась кочегарка, у входа лежала груда угля, тускло блестели куски антрацита. В эту кучу и надо было подбросить «новогодний подарочек». Вокруг водокачки, как лошадь на привязи, расхаживал часовой. Он пританцовывал, постукивал от холода ногой об ногу.
— Ага, прихватывает! — ухмыльнулся Шурка и кивнул приятелю. — Ну что ж, начнем... Как договорились...
Родька достал из кармана ломоть хлеба — свою и Шуркину порцию к завтраку, дал козе немного откусить и, помахивая хлебом перед мордой козы, полез под вагон.
Соблазненная хлебом, коза охотно последовала за мальчишкой. Они подлезли под один состав, под другой, еще под один... А позади двигался Шурка с корзиной в руках и подталкивал козу.
Но вот составы кончились, впереди свободные рельсы, меж ними водокачка, и часовой около нее. Родька вытолкнул козу из-под вагона, с силой ударил ее кулаком в зад, и бедное животное, жалобно заблеяв, метнулось в сторону водокачки.
Часовой на какое-то мгновение опешил, но тут же схватился за автомат и по привычке закричал: «Хальт! Хальт!»
Это напугало козу еще больше. Она резко повернула обратно и заметалась между путями, потом помчалась к станции. Часовой дал очередь из автомата и побежал за козой, которая недалеко от семафора вдруг кувыркнулась и упала.
Этого момента Шурка только и ждал.
Выскочив из-под вагона он мигом пересек свободные пути, добежал до водокачки и, выхватив из корзины «новогодний подарочек», сунул его в кучу угля. И, не задерживаясь, бросился назад под вагоны, потом к пролому в ограде.
Здесь его уже поджидал Родька.
Ребята вернулись в детдом. Их встретила перепуганная Таня.
Пришлось обо всем ей рассказать.
— Ой, ребята! — призналась Таня. — Я извелась за эти часы. Но кто вам разрешил пойти на такое дело?
— Нельзя вам с Виктором на станцию ходить, нельзя, — упрямо заявил Родька. — Приметные вы очень...
Наступил канун Нового года. В детдоме зажгли елку. Силантий, нарядившийся дедом-морозом, раздал ребятишкам подарки, Таня затеяла с малышами у елки игры и танцы... А взрыва все не было.
Шурка с Родькой не находили себе места. Они молча переглядывались, посматривали на окна, чутко ко всему прислушивались, то и дело выбегали на улицу...
Водокачка взлетела на воздух под утро, когда детдомовцы крепко спали.
Об этом Тане и старшим ребятам сообщил перед завтраком дед Силантий, только что вернувшийся из города. Станция оцеплена солдатами и полицаями, паровозы заправляют водой ведрами, на путях застряло немало составов, спешащих к фронту.
— Слушок идет, партизаны такой новогодний подарочек поднесли... Ай, орлы, ай, чапаи! — не мог сдержать своей радости Силантий.
Срочное предписание
Сегодня в детдоме намечался банный день. С утра Таня со старшими ребятами и дедом Силантием возили с речки воду, пилили дрова.
В разгар работы Таню отыскала встревоженная тетя Лиза и сказала, что Ефросинья Тихоновна ждет ее в дежурке.
— Полицай Семенов зачем-то приходил.
Таня вздрогнула. Появление Семенова всегда приносило какую-нибудь беду. Таня бросилась в дежурку — маленькую угловую комнату в школьном здании.
Ефросинья Тихоновна, тяжело навалившись на стол, сидела белая, как береста. Елена Александровна, пришедшая в детдом, чтобы провести очередной медосмотр, держала заведующую за руку, прослушивала пульс. В комнате пахло валерьянкой.
Анна Павловна стояла у окна и про себя читала какую-то бумагу.
— Что... Что случилось? — упавшим голосом спросила Таня. — Зачем приходил Семенов?
Учительница протянула ей лист бумаги.
Таня пробежала ровно отбитые на машинке строчки и похолодела: это было предписание об отправке детей в Германию. Ссылаясь на распоряжение немецких властей о том, что детский дом возник незаконным путем и что его работники не могут правильно воспитывать детей, городская управа приказывала под личную ответственность госпожи Ткачевой в течение трех суток подготовить детей к отъезду. Бумага была подписана городским головой Преловским.
— Вот и конец всему... Теперь уж никуда не денешься, — произнесла Анна Павловна.
Мысли одна тяжелее другой проносились в голове Тани. Удар, страшный удар обрушился на их детский дом! Неужели все, что перенесли ребята, было напрасным? И это теперь, когда наши войска погнали гитлеровцев из-под Москвы и, может быть, вскоре освободят их город? Неужели дети будут вывезены в Германию, чтобы стать батраками на фермах, в имениях или донорами в больницах?
«Что же делать, что делать? — мучительно раздумывала Таня. — Надо срочно повидать Ивана Данилыча, Виктора. Пусть они свяжутся с партизанами и дадут им знать, что ожидает детей. Может быть, те сумеют что-то придумать... Но где взять время, если до отправки ребят осталось трое суток? Всего лишь трое суток! Вот если бы оттянуть отъезд детей в Германию дней на десять или хотя бы на неделю... »
— В лес уходить надо... Всем... Немедля. И уводить с собой детей, — подняв голову, наконец заговорила Ефросинья Тихоновна. — Может, к партизанам пробьемся.
Она потянулась за костылем. Но тот скользнул по краю стола и с грохотом упал на пол.
— Эх, Тихоновна! — поднимая костыль, жалобно сказала тетя Лиза. — Какой уж из тебя ходок... Да и куда мы с малышами тронемся в такой лютень...
— Тогда старших уводите, — вздохнула Ефросинья Тихоновна. — А я с малышами здесь останусь... Мне не привыкать...
— Нет, сами уйти мы не сумеем, — вполголоса сказала Таня. — Немцы нас догонят и вернут обратно. Тут надо другое. Помните про девчат из пошивочной мастерской? Их тоже в Германию хотели отправить. А они справку от врача получили, что у них трахома. Ну, отправка и задержалась. — Таня повернулась к Елене Александровне и встретилась с ней взглядом. — Я знаю тех девчат. Никакой у них трахомы не было. Просто им хороший доктор попался. Вот если бы и нам так сделать...
— Ты что же хочешь? — тихо спросила Анна Павловна. — Чтобы мы объявили, что у наших детей трахома?
— Не обязательно трахома, — поспешила объяснить Таня. — Можно и другую болезнь подобрать. Вот тиф, скажем. Главное, чтобы в детском доме карантин объявить. Хотя бы дней на семь, на десять. А самим за это время с партизанами связаться... Елена Александровна, вы согласны со мной?
— И отчаянная ты голова, Татьяна, — вздохнула Ефросинья Тихоновна и посмотрела на врача.
— Лучшего выхода, пожалуй, не придумаешь, — помолчав, сказала Елена Александровна. — Ну что же... Я готова на все. Сегодня же напишу заключение, что в детдоме начался сыпной тиф. Заболевание тифом дает карантин на две недели.
— А если немцы разнюхают? — спросила тетя Лиза. — С вас же первый спрос.
Елена Александровна вздохнула:
— Риск, конечно, большой... А отвечать при случае нам всем придется. И давайте похитрее действовать. — Она попросила подготовить двух-трех детдомовцев к тому, чтобы они согласились лечь в карантин, как тифозные больные.
...В сумерки к Тане подошел Шурка и сказал, что ему надо срочно поговорить.
