После наводнения он и ведет себя как только что вела себя река: спит на пристани, скитается по улицам, не разбирает дороги. «Мятежный шум / Невы и ве́тров раздавался / В его ушах». «Насытясь разрушеньем / И наглым буйством утомясь, / Нева обратно повлеклась», а Евгений – «Прошла неделя, месяц – он / К себе домой не возвращался». Избыток этой стихии он передает в сцене бунта и Всаднику, от которого бежит потом «по площади пустой», по тем же улицам, по которым только что «всё побежало, всё вокруг / Вдруг опустело» перед преследующей Невой, по той же мостовой, которая открылась, только когда Нева прекратила свою погоню.

На топких берегах несущейся реки, снеся чернеющие здесь и там избы, Петр построил строгий, стройный город и так же строго и стройно регламентировал жизнь его граждан. Евгений, как и его тезка и предобраз из поэмы «Езерский», «просто гражданин столичный», «довольно смирный и простой», коллежский регистратор, который служит всего два года, но рассчитывает, что «пройдет, быть может, год-другой – / Местечко получу» и тогда «Параше / Препоручу хозяйство наше / И воспитание ребят…». Это отточие в конце соответствует «и так далее», то есть означает, что далее все известно наперед, что место в жизни назначено герою раз и навсегда, как место в чиновничьей табели о рангах, как место, на которое он, приходя домой, привычно вешает шинель. «И станем жить, и так до гроба / Рука с рукой дойдем мы оба, / И внуки нас похоронят…».

Но «злые волны, / Как воры, лезут в окна. Чёлны / С разбега стекла бьют кормой» и так далее. «Гроба с размытого кладбища / Плывут по улицам! Народ / Зрит Божий гнев…». И вот уже то, что «думал Он», «строитель чудотворный», исчезло, как и сам «град Петров» –

Стояли стогны озерами,

И в них широкими реками

Вливались улицы. Дворец

Казался островом печальным.

И так же, как царь Александр оказался бессилен перед Божией стихией наводнения, так царь Петр не смог усмирить Божией стихии свободного духа. Человек сперва выпал из его стройной, строгой системы, стал «ни то ни сё, ни житель света, / Ни призрак мертвый», а потом и восстал. На непререкаемый, выраженный с фонетической агрессивностью приказ и вызов царя: «Здесь будет город заложён», – Евгений отвечает равным по силе выпадом неповиновения: «Ужо тебе!..» Называя Евгения «героем», автор не сводит это слово только к литературному термину, но оставляет ему и прямое значение.

Вообще, в кульминационной точке трагедии и всей поэмы трудно отделаться от впечатления, что действие происходит в пространстве уже не петербургского мифа, а некоего архаического аравийского, узнанного и усвоенного правнуком Ибрагима Ганнибала таинственным чутьем «крови»: «И во всю ночь безумец бедный, / Куда стопы ни обращал, / За ним повсюду Всадник Медный / С тяжелым топотом скакал».

Пушкин не скрывает, что Евгений – его герой. В неоконченной поэме «Езерский», ставшей как бы предисловием к «Медному всаднику» и подробным комментарием к образу Евгения, автор открыто называет его «мой приятель». Хотя Пушкин и соглашается, «что лучше, ежели поэт / Возьмет возвышенный предмет», и в доказательство такой возвышенный предмет, Петра, берет, тем не менее – «его пою», Евгения. По родословной он полный двойник Пушкина. В «Медном всаднике» он подобен поэту и по другим признакам.

В самом деле, вовсе не невозможно представить себе Евгения до трагедии, в подходящий, благополучный момент декламирующего от своего лица монолог Автора «Люблю тебя, Петра творенье». Петербург Автора – парадный и безоблачный, а Евгения – обыденный и мрачный, но даже в дождь и сильный ветер он, оказывается, не сидит обреченный на одиночество дома, а вот, вернулся «из гостей», когда «уж было поздно и темно», и не с «пирушки» ли «холостой», о которой с таким восторгом вспоминает Автор во «Вступлении». В первоначальном варианте «Езерского» о Евгении без обиняков сказано, что «мой чиновник был сочинитель и любовник». Еще легче представить себе монолог Евгения «Жениться? Мне? зачем же нет?» вложенным в уста самого Пушкина, тем более что ему предпослана авторская ремарка «и размечтался, как поэт».

Монолог этот выражает, часто дословно, настроения и мысли Пушкина накануне его женитьбы. «То ли дело в Петербурге! заживу себе мещанином припеваючи» – из письма Плетневу; «нет другого счастья, кроме как на проторенных путях» – Кривцову. В стихотворении 1830 года «Моя родословная», предвосхищающем «Езерского», еще отчетливее – «Я сам большой: я мещанин». Не случайным выглядит и упоминание, что жилье Евгения «отдал внаймы, как вышел срок, / Хозяин бедному поэту». Если не эта, то подобная комната была отдана внаймы и отнюдь не богатому после окончания Лицея поэту Пушкину, в которой он, естественно, в белые ночи писал и читал «без лампады». И наконец, транс, в который Евгений впал у памятника, очень сходен с трансом поэта-импровизатора из «Египетских ночей».

Последнее сближение особенно значимо. В «Езерском» по поводу Евгения, а в «Египетских ночах» по поводу стихотворца, в одних и тех же двенадцати строчках, начинающихся: «Зачем крутится ветр в овраге», Пушкин высказывает свое поэтическое кредо. И там и там отрывок предваряется претензией читателей к поэту, избирающему низменный, а не «возвышенный предмет», и там и там в заключение провозглашается свобода поэта, ничем не ограничиваемая. «Таков поэт: как Аквилон, / Что хочет, то и носит он» – в «Египетских ночах».

В «Езерском» этот гимн свободе звучит так:

Не понимаемый никем,

Перед распутьями земными

Проходишь ты, уныл и нем.

С толпой не делишь ты ни гнева,

Ни нужд, ни хохота, ни рева,

Ни удивленья, ни труда.

Глупец кричит: куда? куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные.

Сравним этот портрет свободы с портретом безумия в «Медном всаднике»:

…Он скоро свету

Стал чужд. Весь день бродил пешком,

А спал на пристани; питался

В окошко поданным куском.

Одежда ветхая на нем

Рвалась и тлела. Злые дети

Бросали камни вслед ему.

Нередко кучерские плети

Его стегали, потому

Что он не разбирал дороги

Уж никогда; казалось – он

Не примечал. Он оглушен

Был шумом внутренней тревоги.

Другими словами, безумие делает Евгения свободным, и как природную стихию – Неву, и как п о э т а.

* * *

Вернемся к истории опубликования, вернее, не-опубликования «Медного всадника». Николай I отметил девять мест в поэме, которые его не удовлетворили: 4 строчки вычеркнул («И перед младшею столицей…»), еще 21 подчеркнул или отчеркнул на полях. Еще пометил три раза слово «кумир», а также два словосочетания. Итого, 25 строк и 7 слов на 500 строк поэмы. Среди гонорарных расценок, положенных издателем Пушкину, упоминалась 10 рублей за строку. Такой суммой, как пять тысяч, Пушкин не мог пренебречь, особенно при его тогдашней нужде в деньгах. И однако текст он править не стал и ограничился публикацией «Вступления». В отрыве от поэмы оно не принесло, и не могло принести, никакого успеха; оно лишь заявляло, что существует ненапечатанное целое.