Или из туч черно-багровых

Вихрь хищный, исторгаясь вдруг,

Сопутник бурь, как смерть, суровых,

Со свистом вьется вкруг и вкруг,

Полетом возметает бурным

Пески, как волны, к облакам,

Грозит кончиною рекам

И тьмою небесам лазурным;

Смесив и дол и высоту,

Равняет горы и долины,

Кладет во прах градов вершины,

На все наводит пустоту!

. . . . . . . . . . . . . . . .

Или, от блат и бездн тлетворных

Возникнув, гладный лютый мор

Во мгле туманов злорастворных

Летит — и с ним смертей собор.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Или... но как исчислить словом,

Сколь гибельна сия земля?

Где небо пламенным покровом,

Железны кажутся поля?

Где гнусные, смертельны гады

. . . . . . . . . . . . . . . .

Плодятся всюду без числа,

Которых изощренны яды,

Как молнии палящий луч,

Мгновенно проницают в жилы,

Смущают мысли, чувства, силы

И жизни иссушают ключ!

Князь Шихматов в сем отрывке живописал глазам нашим знойный Иран со всеми его ужасами, с самумом,^[1539] чудовищами, незапными бурями, чумою, живописал, как будто бы сам долгое время жил на Востоке — в соседстве Муганской степи, сего отечества змей и гадов, где они точно плодятся без числа, где, как уверяет Квинт Курций и как поныне народное предание повествует, — Александр (Ша-Исандер) обратился вспять, воспященный в своем шествии несметным множеством пресмыкающихся. Вдохновение заменило поэту опыт и наблюдения: он душою перенесся в Персию, и ни один путешественник не описал бы точнее опасностей, ожидающих там путешественника! В час восторга, когда устремлены все мысли, все чувства песнопевца на один и тот же предмет, в нем возникают, оживают, становятся ясными темнейшие воспоминания о том, что хочет изобразить; все, некогда об оном слышанное и, казалось, давно забытое, воскресает не только в памяти, воскресает для взоров его; собственное творческое воображение поэта мгновенно дополняет пропущенное, может быть, рассказчиком, и вдруг в стихах его явится список полный, верный с того, что он никогда не видал очами телесными!^[1540][1541]

Приведенные нами по сю пору примеры все почти в роде описательном, живописном, но да не подумают, что наш поэт искусен и силен в нем одном.

Чувство в стихах его говорит почти столь же красноречиво. В нем пламенна любовь к отечеству; пламенна вера во Всевышнего. Заглянем в 7-ю песнь; послушаем молящегося за Россию Петра!

...на воды и на сушу

Простерся скипетр тишины;

Петра божественную душу

Небесны присеняют сны;

Молчит Петрополь усыпленный,

И спит творение вокруг.

Представь — что Петр воспрянул вдруг,

Живою верой обновленный,

И в сей безмолвный нощи час,

Ничем в душе не возмущенный,

Прещедрым богом восхищенный,

Вознес к нему сердечный глас:

. . . . . . . . . . . . . . . .

«С высот твоих, зиждитель сущих!

Сквозь сонмы пламенных духов,

Твое величество поющих,

Тобой созданных до веков

В степени твоему престолу,

Сквозь мирияды мирияд

Миров, объемлющих твой град,

Прпншши долу, долу, долу,

На персть взывающу к тебе

Из глубины твоих творений,

Не премолчи^[1542] моих хвалений,

Внемли, внемли моей мольбе!

Тебя дела твои достойны!

Одним любви своей лучем

Из тьмы извлек ты солнцы стройны,

Повесил землю на ничем,

Сафирным осенил навесом

И оный чудно обложил

Ужасным множеством светил;

Числом и мерою и весом

Устроил звездные огни

И всех их назвал именами;

И все, вращаяся над нами,

Тебя поведают они!

Велик пространством непонятным

Сей мир, мир славы и красы;

Но пред тобою необъятным,

Как капля утренней росы,

С высот сходящая на землю!

К тебе, к премудрости твоей,

Я силы все души моей

Со страхом, с трепетом подъемлю:

Но гибнут силы все в тебе!

. . . . . . . . . . . . . .

Конец поставлен всей природе,

И всю ее разрушит смерть;

Померкнет блеск на горнем своде;

Как риза, обветшает твердь,

. . . . . . . . . . . . . .

Погибнут с шумом небеса,

И ты свиешь их, как одежду;

Миры растают, как мечты;

Престав от быстрого полета,

Исчезнут времена и лета:

Единый пребываешь ты!

. . . . . . . . . . . . . .

На что ни обращаю очи,

Во всем сретаешь ты меня: