Тебя я чту в сей звездной ночи,

Тебя в лучах златого дня,

Тебя и в буре и в зефире,

. . . . . . . . . . . . . .

Тебя в войнах и в кротком мире,

И в дивной царств земных судьбе;

Тебя я зрю во всей вселенной,

Тебя я чувствую в себе.

После нескольких строф, содержащих мысли и чувства, которые должны бы быть общими всем беседующим с богом, поэт заставляет Петра прибегнуть к господу с мольбой о ниспослании себе мудрости и сил — для управления Россиею.

Увы! горька державства сладость;

Царей земных великость — сон,

Ты мне веселие и радость;

Да не отступит твой закон

От сердца моего вовеки:

И там да слышу я всегда,

Что паствы моея стада

Не токмо те же человеки,

Но паче братия моя;

Что я всеобщий их служитель,

Что ты, о крепкий Вседержитель,

И мне и оным судия!

Соделай манием всемощным,

Да я в суде не знаю лиц,

Да буду помощь беспомощным,

Отрада сирых и вдовиц,

Благим — прибежище надежно,

И злым чадолюбиво строг.

. . . . . . . . . . . . . .

Да не обрящется несчастный

Во всем владении моем!

Посли мне свыше смысл пространный,

И дух мой в силу облеки,

Ничтожить козни злобы бранной,

Сражать противные полки,

Спасать Россию от наветов,

Над всеми царствами вознесть,

Разрушить дерзость, зависть, лесть...

. . . . . . . . . . . . . .

Над всем же сим взываю слезно,

С рабом твоим не вниди в суд!»

Скончал моление устами,

Не кончил в глубине души.

Чувство не велеречиво: для него довольно и одного слова! Таково глагол бысть в 4 песни в следующей строфе (Петр после Полтавской битвы говорит о Карле XII):

Рек враг, кипящий злым наветом:

Под солнцем власть моя крепка!

Пойду — и будет над полсветом

Моя господствовать рука;

Цепями прикую Россию

К престола моего столпам

И дам покой моим стопам,

Возлегши ими ей на выю!

Но бог:

Велел от выспреннего свода:

Да будет в севере свобода!

И север восклицает: бысть!

В рассказе о Мазепиной измене (в 3 песни) поэт, обращаясь к предателю, восклицает:

И зверь срамляется угрызть

Питающу его десницу —

А ты! сокройся жив в гробницу!

Здесь умолчание сильнее всего, что бы можно было сказать. В этом же рассказе другие два стиха заставляют невольно задуматься:

Но, ах! сердца людей коварных,

Как бездны моря, глубоки!

Далее, там же:

Где молнии твои дремали,

О небо! где коснил твой гром,

Когда отступник день печали

Простер, как тучу, над Петром?

Это самое пылкое изражение живейшего участия, которое поэт переливает и в слушателей.

О Мазепе князь Шихматов вообще говорит в стихах самых сильных, самых грозных! Итак, хотя в первой половине нашего разбора мы было и отказались от выписок из четвертой песни сей поэмы, однако же здесь уступаем неодолимому для нас желанию поделиться с нашими читателями отрывком, которого ужаснее и в самом Бейроне не знаем! Мы хотим уничтожить упорное, долговременное предубеждение и, как справедливо заметил нам один наш приятель, даже не вправе отказаться добровольно от средств самых действительных к достижению своей цели!

Мазепа,

Злодейства ужасом гоним,

Бежит — и чает, что над ним

Возжечься молнии готовы

И, мстительным огнем паля,

Истнят рушителя закона;

И что его, как Авирона,

Поглотит гневная земля!

Избег далече, небрегомый,

Как вран, витая по горам;

Но совестью своей жегомый,

Безмерен чувствуя свой срам,

Гнетомый злобой неисходной,

Едва свободный воздохнуть,

Невольно прерывает путь.

Как туча на скале неплодной,

Сидел он мрачен и угрюм;

И мысли черные постыдны,

Как в терние спешат ехидны,

Спешат в его нечистый ум.

. . . . . . . . . . . . . . .

Как угль — в нем сердце потемненно;

Проникнул трепет в тук костей

И в глубину души мятежной;

Он весь дрожит, как легкий лист;

И в слух его, как вихрей свист,

Шумит глас мести неизбежной;

И кровь им преданных на смерть

Стремится на него, как море:

Не смеет он, погрязший в горе,

Воззреть с надеждою на твердь.

Язвится светом благодатным,