Друзья, сподвижники Петровы,

России кровные сыны,

Щиты ее против войны,

Перуны на врагов громовы!

Приспел судьбы России час;

Она, трепещущая плена,

Прибегла под сии знамена

И ждет спасения от вас.

Враги надменные гордыней

Терзать Россию притекли,

Ругаться нашею святыней,

Взять память нашу от земли.

. . . . . . . . . . . . . . . .

За целость веры и отчизны

Пойдем, сразимся — с нами бог!

На сем превосходном стихе, по нашему мнению, поэту должно было остановиться; в том, что следует, конечно, много прекрасного, например:

Отцы взывают к вам о мести,

И мучеников сих мольбы,

Сих жертв постыдные измены,

Как твердые, высоки стены,

Пред нами станут в час борьбы!

Или:

Не раз уже сии колоссы (шведы)

Пред вами падали во прах?

Падут и днесь: вы те же россы!

. . . . . . . . . . . . . . . .

Или:

Здесь ляжем мы костьми

И освятим свои могилы!

Но и в поэзии необходима умеренность, необходимо умение ограничить себя, пожертвовать целому подробностями даже прекрасными, остановиться вовремя. Князь Шихматов не всегда обладает сим искусством; однако же да не подумают некоторые наши стихотворители, что их скудость предпочитаю такому излишеству: излишество — хотя порок, но порок, если позволено сказать, прекрасный; исправить его легко — одним почерком пера; а чем исправить совершенную, неисцельную бедность воображения, чувств и мыслей??

Петр умолк:

Но сонмы ратоборны

Еще, еще вперяют слух!

И — .................

...Отчизны рок суровый .....

Возник пред мысленный их взор:

Явились вышнего жилища

Добычи вражеских огней,

Или стоялища коней,

Или сынов своих кладбища,

Где жертв таинственных жрецы

Лежат кровавы, сами жертвы;

Поля, дубравы, холмы мертвы.

На нивах терны и волчцы.

Клубящийся волнами пламень,

Снедающ россов жизнь и труд.

Младенцы ринуты о камень

И девы преданы на студ;

И готы, гордые успехом.

Смотря на слезный, страшный вид

Своих ругательств и обид,

Казалось, разливались смехом.

Сей вид бестрепетных потряс

И жаром храбрости стократной

Возжег их грудь на подвиг ратной.

Третия песнь приготовила нас к зрелищу если не величайшего, по крайней мере блистательнейшего подвига Петра, к зрелищу Полтавской битвы; поэт готовится к выспреннему полету; он восклицает:

Где, где возьму я гласы громны

Воспеть Полтавского Петра?

Наше нетерпение доведено до высочайшей степени — и великолепная, превосходная четвертая песнь вполне удовлетворяет напряженному ожиданию нашему: она лучшая во всей поэме, лучшее, что князь Шихматов когда-либо создал; и если бы все его творение было равного с нею достоинства, он, скажем смело, оставил бы позади себя Ломоносова, занял бы между нами место не низшее завоеванного в другом роде Державиным, величайшим поныне русским поэтом; но и теперь она дает ему право на степень очень близкую к занимаемой ими! Пусть прочтет всякий истинный русский, любящий отечество и славу отечества, хотя сию четвертую песнь с начала до конца и рассудит нас с теми, на которых душою негодуем за их ослепление,^[1529] за упорство, с коим отказывают одному из могущественнейших наших поэтов в удивлении, в справедливости — кто бы поверил? — в самом чтении!! Не выпишу из ней ни одного отрывка: я бы должен был переписать ее с первого до последнего стиха; не говорю также, чтобы в ней не было пятен: но можно ли вспомнить о пятнах сих; можно ли, читая сию четвертую песнь, не увлечься неослабным, с строфы на строфу возрастающим восторгом поэта? Признаюсь, и охотно признаюсь — я не в силах выискивать грубый звук, обветшалое слово, неточное выражение, слабый стих там, где вижу и слышу поэта, и поэта истинного; и пусть, если угодно, смеются надо мною насмешники: эта невозможность служит мне порукою, что и во мне какая-то искра огня поэтического:

Μένει ῖο δεῖον δονλία παρὸν φρενί.^[1530][1531]

Кн. Шихматов умел придать каждой своей битве нечто новое: итак, его воображение не только сильно, оно не лишено и богатства — качества довольно редкого даже между поэтами с дарованием! Впрочем, он достоин похвалы не в одних изображениях ужасов войны: в описаниях природы он светел, силен, нов и точен.

Привесть примеры оных предоставляем себе в следующей книжке «Сына отечества».

В 1 песни, после воззвания^[1532] к славившим Петра своим предшественникам, которых по скромности ставит гораздо выше себя (к несчастию, об них, исключая Ломоносова, и упоминать нечего), поэт представляет нам роскошную картину утра в южных странах.

Путник в прозрачную летнюю ночь оживил себя отдыхом близ цветущей рощи,

Где в неге дремлет тишина,

. . . . . . . . . . . . . .

Стрясает тонкий сон с очес,

Грядет под сень густых древес,

И там, спокойством огражденный,

Воссев на древний мшистый пень,

Он ждет с желанием сердечным

Царя планетам быстротечным.

Который воскрешает день.

Как зимний дым, белеют мраки.

И утро с розовым лицом,

Гоня зловидные призраки,

Блистая златом, багрецом,

Дыша живительной прохладой,