Практически говоря, англо-американские колонисты понимали имперские отношения как сочетание торгового партнерства и военного союза под руководством короля-протектора — в этом смысле понимание не сильно отличалось от того, как индейцы представляли себе свои отношения с Ононтио. В этих минималистских терминах Британская империя до Семилетней войны превратилась в экономически прочную, хотя и институционально анемичную государственную систему, поддерживаемую сотрудничеством и лояльностью колониальных элит, члены которых осуществляли местный контроль. Любая попытка нарушить равновесие в империи могла привести к взрывоопасным результатам. Так, подобно индейцам, яростно отреагировавшим на попытки Джеффри Амхерста поставить их в новые подчиненные отношения с короной, англо-американцы сначала сопротивлялись попыткам главнокомандующих обращаться с ними как с подданными, а не как с союзниками, которыми они себя считали; затем, в послевоенное время, они восстали против попыток парламента распространить свою суверенную власть через Атлантику. Таким образом, ответ на вопрос «Какими средствами британцы могли бы создать прочную империю после Семилетней войны?» сводится к следующему: отказавшись от нового контроля и новой власти над колониями.

Но если бы Британия позволила колонистам самим определять форму послевоенной империи, какими могли бы быть последствия? Конечно, не раннее движение за независимость, поскольку у колонистов, которые всю жизнь вполне удовлетворенно считали себя британцами и только что разделили славную имперскую победу, не было бы причин отвергать британскую власть. Скорее, в отсутствие франко-индейского кордона на западе колонии почти неизбежно отреагировали бы на свой собственный активный демографический рост и на растущую волну иммиграции с Британских островов, расширяя поселение через Аппалачи в сердце континента. Такая экспансия, несомненно, вызвала бы трения между конкурирующими колониальными правительствами и конфликты между спекулятивными синдикатами; но подобные споры, если бы их решали Торговый совет и Тайный совет, лишь укрепили бы имперскую власть, поскольку преобладающий интерес к приобретению земель заставил бы спекулянтов и колонии обращаться к арбитражу чиновников Короны. Победителями в такой децентрализованной, экспансивной империи, очевидно, стали бы англо-американские поселенцы. Проигравшими, что не менее очевидно, стали бы коренные народы, вставшие на их пути.

В отсутствие мощного европейского союзника, который бы торговал с ними, вооружал их и координировал их оборону, сопротивление индейцев могло продолжаться несколько десятилетий в XIX веке, но не могло продолжаться бесконечно. Испанцы, озабоченные реформированием собственной империи после поражения, могли предложить мало полезной помощи за пределами своих опорных пунктов в Луизиане, Техасе и Нью-Мексико. Поэтому можно представить себе британскую североамериканскую империю, которая распространила бы английский язык, а также созданные на его основе правовые и государственные институты по всей территории Северной Америки выше Рио-Гранде. За исключением отсутствия международной границы на 49° северной широты, результат через двести лет мог бы не сильно отличаться от той Северной Америки, которую мы знаем сегодня. Или все же отличался?

Только что описанная адская экспансия за счет коренных народов, хотя и была желанной для колониальных спекулянтов и империалистов вроде Вашингтона и Франклина, была именно тем, что власти метрополии не могли терпеть — по крайней мере, бесконечно. Проблема, которую она поставила перед короной, была в основе своей философской, но отнюдь не академической, поскольку монархическая политическая культура Британии основывалась на утверждении, что преданность и защита являются взаимными обязательствами, налагающими на короля обязанность защищать свой народ от вреда. Парижский мир обязывал Георга III предоставить защиту своим новым подданным, как индейцам, так и французам, и он сам и его министры (как свидетельствует Прокламация 1763 года) относились к этому обязательству вполне серьезно. Даже если бы король и его министры сочли возможным не обращать внимания на то, что колониальное население устремилось в глубь страны, продолжающаяся англо-американская экспансия в конце концов заставила бы корону вмешаться или вынудила бы ее признать, что договор о защите не распространяется за пределы англо-американского сообщества.

Колонисты сочли бы последний вариант беспроблемным, но, поскольку он разнес бы в клочья претензии монархии на легитимность, он мог оказаться малопривлекательным для Георга III или его преемников. Поэтому в определенный момент интервенция метрополии стала бы вероятным исходом, а последующая конфронтация сосредоточилась бы на вопросах имперского контроля, как это произошло в ходе Американской революции — той, которая действительно произошла. Но поскольку речь шла бы об осуществлении власти и определении политики внутри империи, вполне возможно представить себе исход, который привел бы к американской независимости без сопутствующей революции — результат, аналогичный движению за независимость Мексики в 1821 году.

То, что произошло на самом деле, конечно, поставило точку в этом вопросе гораздо раньше, другим способом и с совершенно иными последствиями. Министры, служившие Георгу III, считали, что насущные послевоенные проблемы государственных финансов и имперского контроля не позволяют им медлить, и поэтому решили применить суверенную власть над колонистами, чтобы добиться реформ и предотвратить хаос. Их действия поставили колонистов в оборонительное положение, заставили их скептически относиться к легитимности власти, которая, очевидно, не имела границ, когда применялась к ним. Таким образом, долгие дебаты об условиях империи, возникшие после Семилетней войны, переросли с колониальной стороны в попытку ограничить осуществление государственной власти путем определения естественных и конституционных прав отдельных лиц и групп в рамках политического тела. Таким образом, американские лидеры — такие, как Вашингтон и Франклин, которые в противном случае не желали бы ничего лучшего, чем добиваться почестей, богатства и власти в рамках британской имперской системы, — были вынуждены решать вопросы суверенитета таким образом, чтобы придать новый, универсалистский смысл унаследованному языку прав и свобод. Поскольку защита колонистами местной автономии в конечном итоге потребовала от них войны за независимость, американцы, которые в любом случае были бы империалистами, стали в первую очередь революционерами, а концепции равенства, прав и свободы, на которых они основывались, легли в основу нетрадиционного конфедеративного государства, которое они любили называть «империей свободы».

Но империя свободы, конечно же, оставалась империей, и можно утверждать, что создание Соединенных Штатов привело лишь к порабощению континента и его прежних жителей англо-американцами, которые и так бы на нем господствовали. Конечно, делавары и шауни из Страны Огайо в 1795 году, после неудачного завершения их собственной сорокалетней борьбы за независимость, не увидели бы большой разницы между подчинением Соединенным Штатам и подчинением любой другой имперской державе. И все же в долгосрочной перспективе это имело значение. Как бы ни походила империя свободы на свою имперскую предшественницу в действиях, основатели Соединенных Штатов начали с того, что заложили в основу своих институтов принципиальные положения и фундаментальный закон, определяющие права настолько широко, что любой мужчина — или даже женщина, — стремящийся стать членом политического тела, мог убедительно заявить, что имеет на них право, просто на основании своей человечности. Важнее всего было не то, что такие претензии автоматически удовлетворялись, а то, что они становились основой многократной борьбы за права. Эта борьба станет отличительной чертой американской истории, приведя ко второму революционному перевороту в 1860-х годах и отразившись в нашей общественной жизни вплоть до сегодняшнего дня.