Посмотрите газеты, продолжал он, и вы увидите, что «многие хорошие семьи» продают свои дома и «уезжают во внутренние районы страны ради блага своих детей». Действительно, — заключил Вашингтон, — «некоторые из лучших джентльменов в стране говорят об этом, но не по необходимости, а из соображений выгоды»^[944].

Совет Вашингтона открывает окно в мечты виргинского джентльмена, пытающегося сохранить статус и честь перед лицом сужающихся возможностей. Советуя своему старому подчиненному искать новую жизнь на западе, Вашингтон пытался предложить рецепт чего-то большего, чем просто избавление от долгов, перед которыми он сам оставался в плену. Он выступал за новую жизнь, за возрождение добродетели и независимости, которыми, по его мнению, когда-то обладали дворяне.

Это было явно имперское решение, которое отражало веру Вашингтона в то, что британские министры вскоре снимут запрет на заселение Запада. «Я никогда не смогу рассматривать эту прокламацию, — писал он другому старому армейскому подчиненному, которого он пытался убедить стать его конфиденциальным агентом в приобретении земель за Аппалачским хребтом, — ни в каком другом свете (но это я говорю между нами), кроме как в качестве временной меры, призванной успокоить умы индейцев и [которая], конечно, должна быть высокой через несколько лет, особенно когда эти индейцы согласятся на наше занятие этих земель». Поэтому любой человек, который пренебрежет нынешней возможностью выследить хорошие земли и в какой-то мере обозначить и выделить их как свои собственные (чтобы удержать других от их заселения), никогда не вернет их себе»^[945].

Во всех этих стремлениях и действиях не было ничего революционного, как и в самом полковнике — человеке настолько англофильском, что он заказывал свои костюмы в Лондоне и предоставлял портному самому выбирать ткань, цвет и покрой в соответствии с последней модой. Поскольку подобные планы требовали доступа к западным землям, они зависели от политики, проводимой в Лондоне, а значит, от факторов, которые ни один американец не мог контролировать. Поэтому Вашингтон и его коллеги решили зарезервировать места в ограниченном членстве Миссисипской компании для «девяти [лондонских] джентльменов с таким влиянием и состоянием, которые могут способствовать ее успеху» в обеспечении миллионов акров, поставленных на карту в этом предприятии. Такие планы предполагали — более того, требовали — столь же тесной интеграции лондонских интересов в управление американскими земельными схемами, как и американских интересов в управление империей. По мнению Вашингтона и большинства других колониальных лидеров, на основе таких отношений сотрудничества обширные владения, которые они помогли завоевать Британии, действительно могут стать основой для самого славного и прочного Imperium со времен самого Рима. Все недоразумения, вызвавшие кризис, связанный с принятием Гербового акта, остались в прошлом; все трудности, сохранявшиеся в экономике, при тщательном управлении будут преодолены. Перспективы империи сверкали перед ними, оставаясь недосягаемыми^[946].

НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, во что верили политические лидеры Британии, считая, что их страна способна разбить Америку на атомы, не британская сила могла сохранить империю, которой был предан Вашингтон и ему подобные. На самом деле безопасность империи зависела от неосязаемых качеств, которые энергичное применение силы могло только разрушить: вера в справедливость и защиту короны, надежда на лучшее будущее и любовь к английской свободе. Не все эти качества были одинаково важны для различных народов, населявших североамериканские колонии и завоеванные территории, но все вместе они были необходимы для выживания трансатлантического политического сообщества. Для индейцев, на земли которых наступали англо-американские поселенцы, как и для бывших подданных Людовика XV, которые теперь жили под британским военным правлением, первый элемент был крайне важен: и те, и другие нуждались в могущественном покровителе, который защищал бы их общины от гораздо более многочисленных и агрессивных англо-американцев. Сами англо-американцы воспринимали защиту короны как должное, как основу всей политической жизни. В свете стремительного роста их численности более важным для них была надежда на улучшение материального положения. Это, в свою очередь, зависело от доступа к новым землям империи и рынкам сбыта их продукции, а оба эти условия, наряду с сохранением заветных прав и свобод англичан, были важнейшими условиями верности. Таким образом, чаяния и представления англо-американских колонистов неизбежно расходились с потребностями индейцев и, по крайней мере косвенно, с потребностями их новых соотечественников — канадцев; тем не менее Георг III был обязан беспристрастно предоставлять им всем свою защиту и справедливость.

Учитывая сложность построения любого земного царства на фундаменте веры, надежды и любви, не стоит удивляться тому, что даже искренний, добросовестный царь не смог найти формулу, которая бы гармонизировала столь противоречивые интересы, оправдала столь противоречивые ожидания и укрепила эмоциональные связи, которые были единственным прочным цементом империи. Министры, сформировавшие администрацию Рокингема, и все те, кто последовал за ними на службе Георга III, представляли себе империю в основном как институциональную структуру, в которой суверенная власть, проецируемая из центра метрополии, наводила порядок на ее колониальной периферии, организуя жизнь внутри нее к взаимной выгоде британцев и колонистов. Учитывая ментальные ограничения, которые накладывал их опыт и сама эпоха — память о колониальной непримиримости, отсутствие какой-либо политической теории, которая могла бы обосновать разделение суверенной власти внутри государства, чрезвычайную трудность представить себе политическое сообщество, связанное лишь добровольной преданностью, — приверженность министров строго иерархической концепции империи вполне объяснима. Это не значит, что не существовало альтернативного пути к созданию прочной империи в Северной Америке — просто они его не видели. Или, что более справедливо, они видели этот другой путь и отвергли его с порога. Ведь альтернативный подход к колониальному управлению существовал всегда, и он работал лучше, чем это представлялось кому-либо в Уайтхолле в середине 1760-х годов.

На самом деле и французская, и британская империи в Америке были наиболее успешны до Семилетней войны, когда ни одна из них не пыталась проецировать власть метрополии более чем самыми примитивными способами. Мы видели, как сила французской империи зависела от целого ряда предположений об отеческом отношении Ононтио к своим индейским детям, его готовности использовать в отношениях с ними подарки, торговлю и посредничество, а не силу. Пока сохранялись индейские союзы, созданные благодаря такому мягкому подходу, Франция на удивление надежно удерживала Канаду, Луизиану и страну Иллинойс. Только настойчивое желание Монкальма командовать индейцами как вспомогательными войсками, а не использовать их как союзников в соответствии с нормами, которые они понимали, разрушило веру индейцев в своего отца-француза. Таким образом, на пике своего успеха империя христианских королей в Северной Америке была не столько французским владением, сколько мультикультурной конфедерацией, связанной воедино дипломатией, торговлей и необходимостью защищаться от английской агрессии.

Довоенная империя Британии также покоилась на хрупком фундаменте, поскольку Уайтхолл позволял колонистам выбирать свой собственный курс и воздерживался от вмешательства в колониальные дела, выходящего за рамки урегулирования споров и регулирования торговли. Колонисты хотели получить доступ к земле и рабочей силе, необходимой для того, чтобы сделать эту землю продуктивной, им нужны были торговые точки для сбыта своей продукции и доступ к промышленным товарам, которые они не могли производить сами. Имперские чиновники отвечали на это либо тем, что не препятствовали колонистам в их стремлении, либо тем, что пытались помочь им удовлетворить их потребности. Поскольку британские колонисты сосредоточили свое внимание на приобретении земель у коренных народов, а не на торговле с ними, империя Британии не превратилась в такое обширное мультикультурное сообщество, каким была империя Франции; вместо этого в британских колониях явно преобладали английские поселенцы, осуществлявшие политическую, экономическую и социальную гегемонию при поддержке отстраненного короля в парламенте.