ЧАСТЬ IX

УСУГУБЛЕНИЕ КРИЗИСА

1765–1766 гг.

Джордж Гренвилл завершает работу над своим шедевром, Гербовым актом, и покорно принимает Закон о четвертовании, который не вызывает у него энтузиазма; затем он теряет доверие короля и вынужден уйти в отставку, так и не успев завершить свой план имперских реформ. Колониальные ассамблеи беспорядочно реагируют на вызов, брошенный Актом о гербе, и толпы берут на себя инициативу протеста против явно тиранической меры. Насилие сводит на нет закон и парализует работу правительств по всей Америке. Колониальная элита пытается усмирить протесты и в конце концов возвращает себе лидерство. Важность ненасильственных методов принуждения для поддержания колониальной солидарности. Вопросы, поставленные на карту в ходе кризиса, связанного с принятием Гербового закона.

ГЛАВА 66

Закон о гербовом сборе и закон о постое

зима-весна 1765 г.

В ТОМ САМОМ донесении государственному секретарю Юга, в котором генерал Гейдж описывал успехи Крогана в «овладении Илинойсом путем договоров, конференций и интриг с дикарями этой страны и другими западными племенами», также содержался его первый рассказ о «шумных волнениях и заговорах» против Гербового закона. В этом письме, написанном 23 сентября 1765 года, наблюдаются два внезапных и значительных сдвига по сравнению с предыдущей перепиской. Самым очевидным было изменение содержания. До этой даты практически все сообщения Гейджа были посвящены западу и проблемам установления там порядка. После этого его письма пополнились новостями о беспорядках в городах и поселках востока — описаниями того, что казалось наводнением анархии. Это изменение отражало удивление Гейджа жестокостью колониальной реакции против того, что он (как и Гренвилл) считал постепенными дополнениями к имперской программе реформ. Другое изменение в письме Гейджа касалось лица, к которому оно было обращено: возможно, менее драматичное, но не менее значимое. Если раньше Гейдж отчитывался перед лордом Галифаксом, то теперь он писал новому секретарю Юга, генералу Генри Сеймуру Конвею. Это отражало правительственный переворот, произошедший в июле, когда по причинам, не имевшим отношения ни к Америке, ни к имперской реформе, король уволил Джорджа Гренвилла и его помощников в пользу нового набора министров. Изменения в настроениях колонистов и в составе министерства произошли с ошеломляющей быстротой, и все вместе они привели к самому серьезному кризису, который еще только предстояло пережить послевоенной империи.

НИКТО не предвидел кризиса 6 февраля, когда Джордж Гренвилл представил законопроект о введении гербового налога для североамериканских колонистов. Гренвилл, как всегда, хорошо подготовил почву. Его самой гениальной тактикой было отложить внесение законопроекта почти на год после принятия Закона об американских пошлинах. Этот перерыв дал его подчиненным в Казначействе время, необходимое для разработки законопроекта, который бы максимально соответствовал американским условиям, а Гренвилл использовал это время для встреч с представителями колоний, выясняя их мнение и заверяя их, что он просит лишь скромной финансовой помощи в оплате колониальной обороны. Год также позволил Гренвиллу оценить реакцию американцев на новые пошлины и ужесточение таможенных правил. Все признаки были обнадеживающими. Хотя было очевидно, что никто в Америке не приветствовал перспективу налогообложения, отсутствие организованного протеста свидетельствовало о том, что к узде имперского подчинения колонии скоро привыкнут. Колониальная тишина, действительно, убаюкала Палату общин, а также министерство, заставив поверить в то, что время для реформ пришло. Поэтому, когда палата собралась в Комитет полного состава для обсуждения Билля о гербовом сборе, только самые радикально настроенные депутаты поставили под сомнение саму меру или сроки ее проведения. Титан оппозиции Уильям Питт не счел вопрос достаточно значимым, чтобы покинуть свое убежище в Кенте и принять участие в дебатах^[818].

Лишь один обмен мнениями в среду вечером продемонстрировал накал страстей, и тот был вызван скорее личностными качествами политиков, чем столкновением политических принципов. Он произошел вскоре после того, как Гренвилл закончил речь, в которой с привычной тщательностью перечислил и затем отверг все возможные возражения против колониального гербового налога. Несколько членов оппозиции выступили, признав право парламента обложить колонистов налогом, но поставив под сомнение «правильность» этого. Не должен ли парламент разумно избегать сеяния «раздора и смуты», воздерживаясь от открытого утверждения своего суверенитета? Чарльз Тауншенд со свойственным ему остроумием ответил в поддержку министерства. По его словам, он был рад услышать, что «право облагать Америку налогами утверждается и не оспаривается» почтенными джентльменами, поскольку, если Парламент когда-либо откажется от этого права, то «он должен отказаться от слова «колония», поскольку оно подразумевает подчинение». Тяжелое «положение материнской страны», заключил он, делает необходимым и правильным, чтобы колонии, «посаженные с такой нежностью, управляемые с такой привязанностью и основанные с такой заботой и вниманием», пришли ей на помощь. «Если Америка ищет защиты у Великобритании, она должна позволить [нам] защитить ее. Если она рассчитывает на наши флоты, она должна помогать нашим доходам»^[819].

С этими словами подполковник Исаак Барре, покрытый шрамами ветеран битвы при Квебеке и заядлый противник министерства, поднялся на ноги. Ему казалось очевидным, что гладкий Тауншенд — протеже Ньюкасла и бывший золотой мальчик оппозиции, некогда прославившийся как наследник Питта, а теперь доказывающий истинность своего прозвища «Флюгер», — заискивает перед Гренвилем, стремясь получить какой-нибудь выгодный пост. Барре, не задумываясь, сымпровизировал ответ, который сделал его героем в Америке. Он начал с того, что спокойно заметил, что не сомневается в способности американцев платить гербовый сбор, но лишь опасается, что принуждение их к этому вызовет «отвращение. Я уже почти сказал — ненависть». Затем, с нарастающей яростью, он обрушился с презрением на проповедь Тауншенда.

Они посажены вашей заботой? Нет! Ваши притеснения привели их в Америку. Они бежали от вашей тирании в тогдашнюю невозделанную и негостеприимную страну…И все же, руководствуясь принципами истинной английской свободы, они встретили все эти тяготы с радостью, по сравнению с тем, что им пришлось пережить в своей стране от рук тех, кто должен был быть их друзьями.

Они вскормлены вашей снисходительностью? Они выросли благодаря вашему пренебрежению к ним: как только вы начали заботиться о них, эта забота была проявлена в том, что вы послали людей, чтобы управлять ими… шпионить за их свободой, искажать их действия и охотиться на них; людей, чье поведение во многих случаях заставляло кровь этих Сынов Свободы отшатываться от них…

Они защищены вашим оружием? Они благородно взяли в руки оружие для вашей защиты, проявили доблесть среди своего постоянного и трудолюбивого труда для защиты страны, чья граница, хотя и залита кровью, но внутренние части отдали все свои небольшие сбережения для вашего благосостояния. И поверьте мне, помните, я сегодня говорил вам об этом, что тот же дух свободы, который двигал этим народом вначале, будет сопровождать его и впредь. Видит Бог, я говорю сейчас не из партийных побуждений, то, что я говорю, — это искренние чувства моего сердца; как бы ни превосходили меня в общих знаниях и опыте авторитетные члены этой палаты, я все же утверждаю, что знаю об Америке больше, чем большинство из вас, поскольку видел эту страну и общался с ней. Народ, как я полагаю, столь же искренне лоялен, как и все подданные короля, но народ, ревностно относящийся к своим свободам… защитит их, если когда-либо они будут нарушены[.] Но этот вопрос слишком деликатен, и я не буду говорить больше.