Но больше всего война заставила британские власти задуматься, еще до заключения окончательных договоров, о том, смогут ли они в будущем позволить себе сохранять сколько-нибудь значительное военное присутствие на западе. Первым этот вопрос поднял военный секретарь лорд Баррингтон. 10 октября 1765 года он написал Гейджу, что, по его мнению, «если [Прокламация 1763 года] верна, то содержание фортов к западу от этой линии должно быть неправильным. Зачем держать гарнизоны в стране, которая, как утверждается, должна быть пустыней?». Баррингтон надеялся, что «такой старый и добрый друг», как Гейдж, посоветует ему, как ему казалось, здравое предположение, что «трудности с пропитанием, расходы на провизию, стоимость укреплений и т. д…больше не будут существовать, если форты будут разрушены, а войска [выведены] с западной стороны линии»^[814].

18 декабря Гейдж написал длинный и продуманный ответ, в котором не только предсказал британскую политику, но и объяснил ее смысл. Он согласился с тем, что форты, возведенные «с огромным трудом и удивительными затратами» во время Семилетней войны, стали обузой в послевоенное время, по причинам, имевшим такое же отношение к событиям в Бостоне и Нью-Йорке, как и условия в Детройте или Каскаскии.

Крепости сохраняли мир для того, чтобы держать индейцев в страхе и повиновении и защищать торговлю. Восстание индейцев показало, что первая цель не была достигнута. Единственная польза от них, которую можно назвать реальной, заключается в том, что они служат защитой для торговцев и не позволяют им обманывать индейцев, спаивать их и натравливать друг на друга так, как они делали это раньше, что приводило к ссорам с провинциями и создавало у индейцев худшее мнение об англичанах в целом.

Но если «цели торговли, привлечения индейцев в наши интересы и предотвращения их нападения на провинции в результате французских интриг» были достаточными для оправдания «содержания фортов в индейской стране; [тогда] можно спросить, эквивалентны ли эти цели расходам на содержание фортов? Это сложный и приятный вопрос, который необходимо решить», и решение полностью зависело от стоимости индейской торговли.

Вопросы обороны колоний, считал Гейдж, не должны омрачать этот вопрос. Учитывая «нынешние нравы почти всех провинций, их скандальное поведение и неблагодарность, их наглость по отношению ко всему Законодательному собранию Великобритании и нежелание вносить свою лепту в нужды государства», следует рассматривать только прямые выгоды для метрополии: «Если бы не то, что Великобритания выигрывает от торговли пушниной… не было бы никаких трудностей в том, чтобы сразу решить, что форты должны быть оставлены, а провинции оставлены для управления своей торговлей, противодействия французам и защиты своих границ так хорошо, как они могут… на свой страх и риск». Колонисты показали себя явно ненадежными в таких вопросах. Колониальные торговцы обманывали индейцев, колониальные спекулянты отнимали у них земли, колониальные скваттеры посягали на их охотничьи угодья. Именно для того, чтобы «не впасть в те же ошибки, [был принят] нынешний план строительства крепостей, обращения с индейцами и ограничения границ провинций» — Прокламация 1763 года. Что же конкретно следует предпринять?

Поскольку форты были в значительной степени обеспечены пушками, стрелковым оружием, боеприпасами и другими припасами, некоторое военное присутствие придется сохранить, но Гейдж утверждал, что оно может быть очень скромным. «Если к весне все будет спокойно, то, по его мнению, можно будет сократить гарнизоны в крупных фортах до минимального уровня: «Миссилимакинак можно смело доверить гарнизону в 40 человек, Детройт — 70, Форт Эри — 25, Ниагару — 40, Освего — 30». В форте Питт будет достаточно 40 человек, а в Иллинойсе придется держать некоторое количество войск, чтобы не дать французским торговцам подняться вверх по Огайо и пообщаться с тамошними индейцами. Все «малые посты связи», путевые станции на пути к этим полудюжине «торговых фортов», могли быть оставлены. Из полудюжины постов в коридоре озеро Джордж — озеро Шамплейн — река Ришелье нужно было сохранить только один — в качестве арсенала для хранения пушек и боеприпасов, привезенных с остальных. Таким образом, не более 350 регулярных войск могли содержать комиссаров индейского департамента и поддерживать королевскую власть в фортах, где торговцы будут вести дела. Регион к северу от Огайо действительно становился индейской страной, как и предполагалось в Прокламации 1763 года^[815]. Уступленные земли к югу от Огайо могли быть еще более слабо гарнизонированы. Да они и должны были быть такими, поскольку многие старые форты на юго-западе «рушились», а губернатор Западной Флориды Джонстон так глупо разместил свои новые посты в низовьях Миссисипи, что «в случае ссоры можно сказать, что они попали в ловушку», и их пришлось бы покинуть^[816].

Поддерживать символическое присутствие в трансаппалачских внутренних районах — это все, на что Томас Гейдж мог надеяться после 1765 года. Он не был таким большим дураком, чтобы считать, что любой из крупных постов может поддерживаться в рабочем состоянии такими крошечными отрядами, как те, которые он собирался там разместить. Он также не был таким наивным, чтобы верить (как он официально утверждал), что военные офицеры и комиссары индейского департамента смогут арестовывать или изгонять торговцев, которые доставляли свои товары прямо в индейские деревни, как предпочитали индейцы, или уклонялись от правил торговли другими способами. Гейдж мог позволить себе лишь сохранять видимость и надеяться на лучшее. Чтобы не раздражать индейские народы, которые, как он знал, ему никогда не удастся покорить, он полагался на Прокламацию 1763 года и ее запрет на поселение белых за пределами Аппалачского хребта. Однако он также знал, что тысячи колонистов уже живут к западу от линии Прокламации — пятьсот семей, как ему вскоре сообщат, поселились в окрестностях одного только форта Питт, — и что его мизерные воинские контингенты не смогут ни выселить их, ни удержать индейцев от того, чтобы они взяли дело в свои руки^[817].

Если что-то и было ясно после великого восстания, так это то, что новый наплыв белых поселенцев в страну индейцев вновь дестабилизирует Запад. Ведь уроки, которые извлекли поселенцы из недавнего конфликта и его предшественника, известного им как Франко-индейская война, были самыми очевидными из всех. Приграничные фермеры понесли самые тяжелые потери в обоих конфликтах, потеряв две тысячи и более мужчин, женщин и детей убитыми или взятыми в плен только за первый год индейской войны, и буквально несчетные тысячи в более масштабной войне, которая ей предшествовала. Смысл всех этих потерь для колонистов можно свести к силлогизму, который лежал в основе плана мальчиков Пакстона по истреблению всех коренных жителей Пенсильвании: если хорошие индейцы не причиняют вреда белым людям, то лучшими индейцами должны быть те, кто не может причинить никакого вреда, причем навечно.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, обширное и успешное восстание убедило индейцев в том, что британцев можно принудить к дружелюбным отношениям, а британская армия не имела ни возможности контролировать запад, ни желания пытаться это делать. Эти обстоятельства, в свою очередь, связали министерство и его североамериканскую армию прокламацией, не имеющей силы против белых поселенцев, которые не собирались ее выполнять, и убедили жителей глубинки, что наиболее разумный подход к отношениям с индейцами — это заряды, забитые до отказа, и молотки на полпетуха. Гейдж, который ненавидел неопределенность почти так же сильно, как боялся принимать решения, не мог не замечать этих надвигающихся трагедий, поскольку был занят беспорядками, неожиданно вспыхнувшими буквально у его собственной входной двери. Ведь на самом деле самые острые проблемы, с которыми главнокомандующий столкнулся к концу 1765 года, находились уже не на потенциально взрывоопасном западе, где было расквартировано так много его войск. Они были в реально взрывоопасных поселениях по всему Атлантическому побережью, где беспорядки грозили обрушить структуру имперского управления и где у Томаса Гейджа почти не было войск.