Конечно, с учетом двухвековой ретроспективы мы можем сделать выводы, отличные от тех, которые могли бы сделать Гренвилл и его коллеги. Мы видим, что политические конфигурации различных американских законодательных органов и склонность колониальных лидеров быть озабоченными местными проблемами мешали провинциям сотрудничать, хотя вопросы, стоящие на кону, были ясны с самого начала и никогда не вызывали серьезных разногласий среди колонистов. Сам Томас Хатчинсон с отвращением относился к перспективе налогообложения без представительства, и если даже Джеймс Отис не мог убедительно опровергнуть суверенитет парламента над колониями, то никто (за исключением, возможно, Кадвалладера Колдена) не приветствовал его беспрепятственное осуществление власти. Отсутствие скоординированного сопротивления имперским реформам отражало не столько внутренние разногласия по этим вопросам, сколько зачаточное состояние межколониальных отношений и неразвитое чувство общих интересов внутри Америки. В течение предыдущего полувека, и особенно во время Семилетней войны, наиболее важными связями в колониальной Америке были те, что простирались через Атлантику. Наиболее значительные тенденции в политической и экономической интеграции привели не к сближению колоний с колониями, а колоний как группы с метрополией. Таким образом, американские провинции смогли продемонстрировать беспрецедентную координацию действий во время войны, но только в результате указаний сверху, а не в результате консультаций между собой.
Семилетняя война обеспечила два объединяющих элемента: общего врага для стимулирования согласия между колониями, которые в остальном были крайне локалистичны, и главнокомандующего для организации деятельности колоний путем издания директив и передачи требований через губернаторов в законодательные органы. То, что только Мэриленд пересидел войну, свидетельствует не только о грубой эффективности этой системы, но и о ее ограниченности, поскольку только в Мэриленде губернатор и ассамблея, в которой доминировала оппозиция, не смогли найти достаточно общего языка, чтобы губернатор стал проводником указаний и просьб главнокомандующего.
С окончанием войны другие колонии вновь стали вести себя как Мэриленд. Больше не было общего врага, которого следовало бояться, или общего дела, которому следовало служить; главнокомандующий больше не давал указаний губернаторам; у губернаторов не было ресурсов, чтобы контролировать или даже убеждать ассамблеи; а межколониальное сотрудничество военных лет померкло в памяти. В этих условиях неудивительно, что оппозиционные фракции в различных ассамблеях, реагируя как на местные проблемы, так и на реформаторские инициативы Гренвилла, не смогли скоординировать свои протесты. Тем не менее память о межколониальном сотрудничестве явно сохранилась в резолюциях таких ассамблей, как Массачусетс и Род-Айленд, о создании комитетов по переписке для связи с другими законодательными органами. Такие комитеты убеждали другие ассамблеи в том, что они не одиноки в своем убеждении, что парламент не имеет права облагать налогом непредставленных колонистов. Учитывая раздробленность послевоенной Америки, это было немаловажным достижением, но вряд ли оно могло удержать Джорджа Гренвилла от принятия Гербового акта.
Гренвилл и его коллеги-министры также помнили о масштабах и понимали пределы межколониальной координации. Они хотели создать систему, которая позволила бы колониям реагировать на директивы Уайтхолла еще более эффективно (и гораздо более экономично), чем в последние годы войны. Вплоть до 1765 года они не понимали, что их усилия начали вызывать противодействие со стороны американцев, не желающих, чтобы ими управляли на расстоянии, и придерживающихся широко распространенного мнения, что налоги не должны взиматься без согласия. Однако различные колонисты, выступавшие против программы Гренвилла, не могли найти общий язык только на основе локалистских предубеждений и общих предрассудков. Прежде всего, они не могли согласиться с тем, что у них есть общий враг: существовало только британское государство, которое было скорее предметом патриотической преданности, чем источником угрозы. Более того, не существовало органа, пользующегося поддержкой законной власти, — аналога главнокомандующего в военное время, — который мог бы обратиться к ним с просьбой о сотрудничестве. Таким образом, местные проблемы, местные интересы и местная политика преграждали путь к общим действиям, хотя большинство колонистов боялись и не любили программу Гренвилла.
Наконец, существовал еще один фактор, сдерживавший выражение недовольства имперской программой, явно направленной на защиту колоний: восстание индейцев, которое все еще продолжалось на границах от Нью-Йорка до Северной Каролины. Американским политикам было бы достаточно сложно поставить под сомнение полномочия парламента, если бы вопросы суверенитета и представительства можно было обсуждать на уровне абстракции. Но ставить под сомнение полномочия парламента, когда вопросы, стоящие на повестке дня, уже были запятнаны кровью, и особенно когда эта кровь принадлежала британским солдатам, пролитым при защите американских колонистов, — это уже совсем другое дело.
ГЛАВА 64
Успех Понтиака
1764–1765 г.
ХОТЯ НИКТО в штабе армии в Нью-Йорке не понимал этого факта, восстание продлилось до конца 1763 года не столько из-за непокорности индейцев, сколько из-за политики Великобритании. Понтиак предложил майору Гладвину мир, когда тот приостановил осаду Детройта в октябре. Гладвин принял перемирие, но не мог вести переговоры, поскольку не имел соответствующих полномочий; вся индейская дипломатия находилась в ведении сэра Уильяма Джонсона, которому Амхерст, в свою очередь, приказал не заключать никаких договоров, пока мятежные индейцы не будут должным образом «наказаны». Когда осады 1763 года закончились прекращением огня, командир, не испытывавший столь сильной потребности Амхерста поставить индейцев на место, вполне мог бы воспользоваться возможностью заключить мир. Генерал-майор Томас Гейдж, не страдавший от неудач Амхерста и не имевший его жажды мести, должен был бы быстро положить конец кровопролитию. Но по техническим и психологическим причинам Гейдж придерживался планов Амхерста на кампании 1764 года, и это, вместе с предсказуемым набором непредсказуемых несчастий, отложило возвращение мира более чем на год.
Поскольку Эгремонт прикрыл увольнение Амхерста предлогом, что королю нужно его мнение по поводу Америки, Гейдж стал главнокомандующим лишь временно. Пока министерство не решило сделать его назначение постоянным, Гейдж формально оставался подчиненным Амхерста и подчинялся его приказам. На практике, конечно, Гейдж мог изменять планы кампании по своему усмотрению и действительно внес несколько изменений. То, что в 1764 году он предпочел придерживаться большей части инструкций Амхерста, было связано не столько с требованиями военного подчинения, сколько со склонностью к нерешительности. Гейдж находился в Америке с 1755 года и за это время проявил целый ряд достойных восхищения личных качеств, но ни одно из них не перевешивало глубокой врожденной осторожности, порожденной прежде всего недостатком воображения. Он доказал свою физическую храбрость, будучи подполковником 44-го полка при Мононгахеле, и свои дисциплинарные способности, когда восстанавливал батальон в течение нескольких месяцев после катастрофы. Он проявил амбиции в кампании по созданию собственного полка и настойчивость, пережив несколько разочарований, прежде чем получил полковника в 1758 году. И он проявил инициативу: его начальство в конце концов решило создать его новый полк, 80-й легкий пехотный, потому что он убедил их, что он сможет заменить дорогие и недисциплинированные роты рейнджеров. Но хотя солдаты 80-го полка вошли в абатис при Тикондероге вместе с рейнджерами и сражались так же храбро, как и они в той невозможной ситуации, полк так и не заменил их. Гейджу просто не хватило опыта и воображения, чтобы обучить свои войска чему-либо, кроме обычных пехотинцев.
