— Может, тебя отпустит, если твой сородич вампиром станет?

Я аж торможу от такого вопроса. Зависаем в воздухе над волнами, как два придурка, но мне пофиг.

— А ты мог бы его им сделать?

— Совсем не обязательно быть при смерти, чтобы стать вампиром. Че встал-то? Летим уже, я не хочу купаться. Я собираюсь делать вакцину, и с запасом, если успею, конечно… Но даже если и нет, я тебе ее оставлю, сам ему вколешь.

Возобновляю полет, но тему не оставляю.

— В смысле, не успеешь? Ты куда-то торопишься?

— А ты как думаешь? У Ниррая времени очень мало.

До меня вначале не допирает при чем тут Ниррай, и то, почему Аман может не успеть вколоть вакцину Милу. А потом меня осеняет, и я вновь торможу.

— Нет. Аман, нет. Ты не можешь так поступить с нами. С Ашем. Совсем с ума сошел?!

— Тебе обязательно тормозить каждые три секунды?

Не отвечает, головой крутит, видимо, пытаясь определить, сколько ещё до берега осталось, чтобы сбежать, гад такой!

— Аман, поговори со мной. Нельзя так!

— Вы и без меня спокойно проживете. Ну или не очень спокойно. Это уже на ваше усмотрение.

— Если бы Аш из-за Ирса ушел, твоего усмотрения хватило бы спокойно жить?

Спрашиваю и, не дожидаясь ответа, резко набираю самую быструю, на которую только способен, скорость и через два биения сердца скидываю его на землю. С высоты. Ибо бесит!

Аман планирует на землю и, так и не сказав мне ничего, уносится в сторону дома, а я опускаюсь на толстую ветку дерева и глубоко вдыхаю влажный воздух. Пиздец, блядь. Полный и безвозвратный.

Хочется догнать его и тряхнуть хорошенько. Или пиздюлей дать, добротных таких. Только ничего из этого я не делаю и не буду. Слишком хорошо знаю, каково это. Совсем недавно я сам принял решение, которое почти стопроцентно должно было привести меня к смерти в течение года. Да и Мил меня особо не слушал…

Встряхнувшись, я поправляю халат и, подорвавшись, лечу к ближайшему торговому центру. Трусы всё-таки не помешают.

***

В какой раз убеждаюсь в фееричности своих новых способностей. Оказывается, отыскать кого-то, чей запах хорошо знаешь, абсолютно не проблема, даже если он далеко. Вот и приближение к берегу Амана я почуял, находясь ещё на подлёте к воде. Я ещё умудрился и с внутренним компасом сверяться все то время, пока он носился как угорелый по городу, определяя примерное местонахождение.

Гружёный сумкой Аман пролетает вперед, к воде, и, тормознув на камушке, скидывает с себя халат. Я тоже не пустой, правда у меня рюкзак за плечами, чтобы руки свободны были.

Аман ставит сумку рядом на камушек и собирается прыгнуть в воду, но именно в этот момент подлетаю уже я и подхватываю его за спину, поднимая.

— Искупаться захотелось?

— Там ингредиент.

— Под водой?

— Именно.

— Ты вколол нам рыбок? — хмыкаю и отпускаю мореплавателя, вернув на камень.

— Конечно. Конкретно для тебя взял рыб-удильщиков.

— Почему их? — удивляюсь, вспомнив ужасную рожу этих глубоководных чудовищ.

— Они со своей парой сливаются в один организм навечно.

— Тогда уж я больше поверю в то, что эту рыбину ты себе вколол. Давай уже, лови.

Больше не рассусоливая, Аман ныряет, а я решаю пока ремнями заняться, которые украсть-то украл, а прицепить не успел. Но от занятия меня отвлекают пузыри на воде. Их все больше и больше, и волны вдруг увеличиваются, да так сильно, что меня чуть не затапливает. Приходится, подхватив сумку Амана, взлететь. Халат его слетает, атакованный очередной волной, зато через секунду появляется Аман, и как-то быстренько океан успокаивается.

Естественно, никаких рыб в руках у вредного вампира не видно, лишь камень какой-то в кулаке. Но вопросов я не задаю. Не хочет, пусть не рассказывает. Спрашиваю другое, вставая рядышком:

— Это все? Обратно?

— Да.

Проводив взглядом мокрый, медленно уходящий куда-то на дно халат, Аман забирает у меня сумку, прячет в нее добытое и, удлинив ручку, перекидывает через плечо.

— У меня тут апгрейд. «Вампир-экспресс» обзавелся ремнями безопасности, — предупреждаю я и, зайдя ему за спину, цепляю подготовленные ремешки, укрепляя на манер слинга, в которых мамаши детей носят.

Проверив все ли надёжно, не теряя времени, взлетаю. Судя по всему у нас его теперь совсем немного.

Обратный путь проходит в тишине и намного быстрее. Аман молчит, а я тупо не знаю что сказать и как вообще с ним разговаривать теперь, после того, что узнал. Я и подумать не мог, что за столь короткий срок мне кто-то станет настолько близким. И хоть я привык терять родных… Больно. Все равно больно.

К острову мы подлетаем с первыми лучами солнца, что вынырнули из-за горизонта, окрашивая воду в алые тона. Решаю не лететь к дому, а торможу над пляжем и аккуратно опускаюсь на песок. Неизвестно что у него там в сумке, только разбить чего-то не хватает.

Аман благодарит, терпеливо дожидаясь, пока я его отстегну. Ничего на это не говорю. Не хочу с ним ругаться, но… просто не хочу.

Освободившись, он разворачивается, смотрит на меня, как обычно, сверху вниз, но при этом как-то… не знаю. Не сверху.

Вздыхает, достает сигарету, прикуривает, а я так и стою молча, смотрю на обнаженное тело в свете восхода, на топорщащиеся волосы, и не могу заставить себя просто развернуться и пойти в свою временную спальню, где меня точно ждёт Мил.

— Я просто не знаю как… — начинает говорить, но не заканчивает. Киваю. Да. Я понял уже. Меня с самого раннего детства учили относиться к смерти как у чему-то неизбежному. Она придет к каждому из нас, к кому-то совсем рано, к кому-то попозже. У нас, у самых близких, в ходу даже было пожелание «лёгкой смерти». Потому что «легко» — это лучший исход. Но при всем при этом, мне тоже все равно больно, когда те, кто дорог, уходят. Может, со стороны, для обычных людей, кажется, что реагируем мы сухо. Мы не плачем, не завываем на похоронах, да мы даже не хороним. Кремируем и развеиваем пепел, чтобы и следа не осталось. Но мы чувствуем.

Ребята, мама, теперь Аман… Почему так близко?

Сокращаю расстояние между нами и просто обнимаю. Потому что так правильно. Потому что слова тут — лишние. И потому что понимаю. Но никогда не приму.

Чувствую, как его руки ложатся на мою спину, и на секунду прижимаюсь сильнее, чтобы сразу отстраниться и пойти в сторону дома. Я не имею права больше его отговаривать. Кто угодно, только не я.

А о другом я говорить не могу.

В особняке тихо. Аш, Ирсан и Ниррай все ещё спят, как и персонал в дальнем крыле, зато Мил нет, это сразу понятно по дыханию. Прохожусь по пустынным, одиноким коридорам и, тихо приоткрыв дверь, захожу во временно свою комнату. Мил, что до моего прихода валялся на кровати, увидев меня, приподнимается на локтях и говорит коротко:

— Иди ко мне.

А это именно то, что мне сейчас и надо. Скидываю рюкзак, ремни, штаны, кроссовки, и ныряю к нему под одеяло, сразу прижимаясь.

Мил будто чувствует мое состояние: не расспрашивает, не лезет, просто гладит, даря тепло и расслабление. Я, оказывается, умудрился замёрзнуть, пока летел.

— Мил… — шепчу, укладывая голову на его грудь, и обнимаю. — Я тебя люблю.

Потому что об этом, черт бы его побрал, надо говорить. Потому что неизвестно что нас ждёт завтра. Неизвестно, успею ли я это сказать ему потом, если решу отложить, или подумаю, что пока это не важно. Но что может быть важнее, чем чувства тех, кто нам дорог? И как успеть сказать все, что необходимо?

Сбегая из клана, я не попрощался с мамой. Не поговорил с Милом. И вот теперь ее нет. А может, и Мила не будет. И смогу ли я, узнав каково это, без него?

— А я тебя люблю, Мур.

Прикрываю глаза и совсем затихаю, вдыхая ставший таким важным для меня запах.

Я всегда жил одним днём. Может, пора измениться? Ведь «потом» действительно может и не наступить.

Часть 7. Что ты сделал?