Еще один важный момент. Болевые точки (порталы) и конкретные проблемы определенного периода жизни – не одно и то же. Я думаю, художественная литература связывается с нами опосредованно, с помощью особого кода, который расшифровывается, распознается душой через вот эти «точки входа», порты, через то, что в душе болит. Иногда это почти прямая связь (суровый начальник на работе, с которой не уволиться по каким-либо причинам, - в реале; ужасная участь негров-рабов на плантации – в произведении). Но гораздо чаще связь очень опосредованная. Мы даже не всегда можем объяснить, почему у нас в душе болит именно тут, а не там. Почему один человек всю жизнь, скажем, одержим идеей свободы и читает и пишет только об этом (о чем бы он ни писал и о чем бы он ни читал), а другому интересно только о любви, любой любви, физической или духовной, любви как проявлении воли высшего существа, любви как связи всех явлений между собой – и так далее? Это какое-то личное свойство человека.
Книга может распознаваться как «своя» или «не своя», нужная или не нужная, содержащая в себе необходимый витамин или лишенная его, или содержащая, но недостаточно, - именно по отсутствию или наличию в ней отзыву боли: если точка входа, портал отзывается болью на боль персонажа – значит, книга «твоя». Нет отзыва, глухота – книга «не нужна» (лично тебе).
Точка входа, болевая точка души – это очень личное, очень интимное. Люди об этом, как правило, не говорят. «Человек имеет право молчать о прочитанном», согласно правам читателя от Пеннака. Человек молчит обычно об этой боли. Если он о ней заговорил – это акт очень большого доверия, это голос отважного человека. В детстве я прочитала в какой-то книге по русской истории (может быть, даже у Валишевского) о принцессе Анне Леопольдовне (племяннице Анны Иоанновны). Анна Леопольдовна говорила о книгах, которые ей нравятся, и признавалась, что особливо ей нравится, когда в книге плененная принцесса говорит с благородною гордостию.
Это признание – признак мужественности читательницы. Она назвала свою болевую точку. Большинство из нас этого бы не сделали.
Можно ли читать и писать без боли? Думаю, да, ведь большинство именно так и делают. Но мне неинтересно, когда я не «внутри» книги. То есть интересно – но при этом я могу бросить в любой момент. Книгу, в которой я «живу», я бросить не могу, она уже в меня вросла, я уже часть нее, а она – часть меня. Здесь разница.
А так – да, можно писать как сторонний наблюдатель, как любопытный соглядатай. Почему бы и нет.
Но лично мой способ входить в текст – и тот, который читаю, и тот, который пишу, - это боль. Ее ни с чем не перепутаешь. Ее невозможно имитировать. Это единственный для меня способ создавать живых героев и сопереживать им.
Если бы не пример Анны Леопольдовны, то я в этом, наверное, не решилась бы признаться.
Смерть как образ жизни
03:00 / 19.09.2016
Кага Отохико, «Приговор». Восемсот пятьдесят страниц про смертную казнь. Руку на сердце положа, не смею говорить "всем читать", "бросайте дела, хватайтесь за этот роман"...
А с другой стороны - не по-нашенски ли это: прийти в незнакомую семью, скромно улыбнуться и с милой непосредственностью князя Мышкина потолковать о смертной казни с генеральшей и ее дочерьми?
Как практически все книги издательства «Гиперион», «Приговор» изумительно хорошо переведен и очень добросовестно издан.
Но он про смертную казнь. И очень толстый. И японский.
…Да я вообще не хотела о нем писать. Но за последние пять лет это, наверное, единственная книга, которая меня по-настоящему потрясла. Нет, были книги, которые нравились, вызывали интерес, желание обсуждать, но такой, чтобы проникла до глубины души и не отпускала, - такого действительно не случалось уже очень давно. Она настоящая вся, от первого до последнего слова. И именно поэтому, несмотря на «веселенькую» тематику, оставляет удивительно светлое ощущение.
Сейчас ведь нужна смелость не для того, чтобы писать сложные вещи, поднимать серьезные проблемы или говорить о вещах шокирующих (таков, например, очень хороший роман «Рассечение Стоуна»). Самая большая смелость нужна для того, чтобы говорить искренне.
Самый поразительный феномен «Приговора» заключается в том, что он действительно меняет читателя. Меня, по крайней мере, а я довольно твердолоба. В частности, я всегда была сторонником смертной казни. В виртуальных опросах постоянно голосовала «за». Ну в самом же деле, бывают же маньяки и т.п., зачем тратить на них деньги налогоплательщиков – и прочее.
Изменилась не моя точка зрения на вопрос – изменилось что-то во мне самой.
Все персонажи романа так или иначе связаны со смертной казнью: большая их часть, во главе с центральным персонажем, - преступники, приговоренные к смерти; также – тюремщики, тюремные врачи (центральная фигура – молодой врач-психиатр), родственники приговоренных, их друзья и жертвы.
Ожидание смертной казни – это тоже образ жизни, поскольку ожидание иногда затягивается на годы (в случае главного героя – на шестнадцать лет). Приговор может быть приведен в исполнение в любой момент. Это тоже условие игры. Рационально вычислить, когда это произойдет, - невозможно.
Естественно, подробнее всего автор показывает внутренний мир своего главного героя. Эпизоды его детства, особенно – потрясающее описание бомбежки Токио в конце Второй мировой войны; затем годы беспутной молодости, тяжелого и бессмысленного романа с женщиной, еще более тяжелого и бессмысленного убийства, - некие ступени падения, по которым он неизбежно должен был спуститься, чтобы оказаться в тюрьме, в аду для приговоренных.
Мне часто приходилось слышать от противников смертной казни: «Приговаривают к смерти одного человека, а казнят – совершенно другого», то есть за время ожидания человек успевает раскаяться, измениться, стать другим.
В «Приговоре» показано иное. Никто из приговоренных, в том числе и главный герой, другим не становится. Он может познать самого себя. Изучить свою жизнь вдоль и поперек, во всех подробностях, спуститься на самое дно своей души и ужаснуться, он может стать католиком, покаяться, и еще раз покаяться, и еще раз. Но он все тот же и не сомневается в этом.
Автор как-то удивительно показывает всех этих преступников. Большинство из них, кстати, ни в чем не раскаивается. Достойны они своего приговора? Да, достойны, спокойно и уверенно говорит автор. Общество должно избавляться от подобных людей? Несомненно. Так почему, не теряя этой уверенности и не сомневаясь в правомерности высшей мере наказания, читатель почему-то закрывает книгу противником смертной казни? А это, друзья мои, - мощная сила художественного слова и той самой бесстрашной искренности, на пределе возможного, для которой и требуется самое большое мужество.
Главный герой, например, вовремя был остановлен на своем преступном пути. И дело не только в том, что, если бы его не арестовали, он еще кого-нибудь бы убил или ограбил. Он социопат, для него нет сострадания, нет – на уровне чувства, эмоции, на уровне души, - представления о том, что хорошо и что плохо. Нормальный человек, когда берет чужое или причиняет кому-то боль, обычно знает, что совершает нечто плохое. Душа всегда подсказывает: «Так нельзя». С душой он вступает в пререкания: «Когда от многого берут немножко, то это не кража, а только дележка». Наш герой может постичь дихотомию «хорошо – плохо» только разумом. Но разум зачастую плохое подспорье. Обмануть разум гораздо проще, чем обмануть душу.
Находясь в изоляции, под постоянным жестким контролем, лишенный возможности грешить, он исследует себя и видит в себе страшные вещи, которые никуда не исчезли. Они просто подавлены внешними обстоятельствами, взяты под контроль. Постепенно и герой учится держать их под контролем. Однако он все равно злодей и в качестве такового себя воспринимает и осознает. Со стороны он может выглядеть очень хорошим человеком («приговорили одного, а казнят – совершенно другого»), но это не так. Он не изменился. Не изменился никто из его товарищей. Все они достойны смерти - и при этом казнить их почему-то неправильно. Вот это «почему-то» пусть останется в области ведения души, разумом тут не объяснить и каких-то аргументов не найти.
