Но все это самурайское очарование куда-то пропадает, когда речь заходит о настоящем умирании.
Неоднократно мне приходилось слышать стоны в литературной и окололитературной тусовке. "Фантастика умирает!" - патетически возглашают в блогах и статьях. И тут почему-то напрочь отсутствуют сакура и мимолетное очарование вещей. Спрашивается - почему? Что мешает насладиться кружением, так сказать, лепестков? Может, лепестки нехороши?
Человек с буйной фантазией, вроде меня, живо рисует себе картинку: сидит, значит, в парке человек, пришедший полюбоваться на цветение и опадание лепестков, и на его многострадальную голову так и падают, так и падают безобразно изданные тома с серой бумагой и чудовищными, зато глянцевыми обложками... Вам хотелось бы такой штукой по башке получить? Мне бы не хотелось. Предпочитаю эфемерные лепестки цветочков.
Я это к тому, что настоящее умирание, разумеется, не лирично, не красиво, не радует и не восхищает. Оно огорчает, а еще чаще просто выглядит скучным.
Как может умереть нечто жизнеспособное? Та же фантастика. Ее что, запрещают? Наоборот - десятки конвентов, куча изданий, циклы, компьютерные игры, фэндомы и фанаты. С чего бы ей "умирать"?
А если она и умирает, то кто, простите, тот Раскольников, который мог бы прийти с топором в участок и скромно сознаться "Я убил"?
Если что-то умирает, значит, оно больше не может жить. Значит, на конвентах стало скучно, потому что невозможно двадцать лет кряду толочь в воду в ступе и не ощутить пустоты. Значит, огромные межавторские проекты, которые должны были принести авторам славу, а издательствам деньги, не находят читателя настолько массового, чтобы все это достойно реализовалось. Конечно, можно обвинить тех, кто попытался сделать фантастическую литературу коммерческой. Лично меня в последние пять, если не семь лет шокирует то обстоятельство, что писатели, встречаясь, обсуждают только деньги. Запускается проект очередного заведомо мертворожденного фэнзина, ну поговорите о литературном наполнении, о направлении, пусть хотя бы пара номеров выйдет. Однако сразу речь пошла о гонорарах, распостранении, продажах. А для чего существуют все эти менеджеры, руководители проектов, издатели, распространители (торговцы), как не для того, чтобы продавать, распространять? Почему писателей-то втягивают в эти "коммерческие" разговоры?
Если бы я хотела стать коммерческим директором, я бы стала коммерческим директором. Но мне хочется быть писателем, которому нет нужды вникать в сложности продаж и продвижения. Ведь для этого как будто существуют другие люди.
Но эти "другие люди" хотят, чтобы писатели вникали в их сложности. И писатели, которые не получают нормальных денег за свою работу, послушно вникают в сложности... Естественно, став писателями, они не стали хорошо разбираться в бизнесе (за малыми исключениями). Поэтому они и книг нормальных не пишут, и по коммерческой линии не очень. Но поговорить хочется.
...И вот фантастика умирает. "А чем что-то доказывать - пошли бы в лес, на охоту, набили бы дичи..."
Совершенно очевидно, что кризис захлестывает не столько "литературу" (в форме текстов), сколько "литературный процесс", который значительно шире, чем собственно текст, и включает в себя конвенты, журналы, разговоры, окололитературные блоги, читательский интерес - словом, тот питательный бульон, в котором существует текст.
Сам-то по себе текст, в принципе, в этом не то чтобы не нуждается, - текст в принципе первичен и создается, по моему скромному убеждению, в одиночестве, наедине с листом бумаги или экраном монитора. Качество такого текста не зависит ни от фэндома, ни от коммерческих требований, ни от состояния здоровья "брата Петрополя".
И если таких текстов не появляется в определенном жанре (например, в жанре фантастики) - значит, жанр сейчас не востребован обществом, значит, он не нужен самим авторам. А если появляется - то слухи о смерти жанра являются сильно преувеличенными.
Лично я считаю, что слово убить нельзя. Хочешь, чтобы фантастика жила, - пиши хорошие фантастические тексты. С моей точки зрения, другого пути просто не существует.
Точка входа
03:00 / 19.09.2016
Почему одни произведения – «твои», а другие – «чужие»? Что заставляет читателя входить в книгу и как бы жить в ней, а затем сделать частью ее своей души – и тогда уже она «живет» в нем? Есть какой-то секрет....
Условно я бы назвала этот секрет – наличием или отсутствием «точки входа» (можно взять или придумать любой другой термин, этот я предлагаю для удобства).
Меня всегда удивляло – как много произведений созданы вообще без боли. Просто вот сидит писатель за столом, попивает чаек, настроение у него хорошее, диван мягкий, на столе ждет арбуз. О чем бы пописать? Ну давайте про тяжелую жизнь полуэльфа, у которого враги сожгли родную хату, и вот пришлось ему скитаться в мире людей… Эх, благодать-то какая!..
И смотрит писатель на своего героя не то чтобы свысока – а очень со стороны. Рассматривает как картинку, без сочувствия. Без со-чувствия, со-переживания. Кстати, тот же самый сюжет другой писатель – или тот же самый, но при других обстоятельствах, - может писать и с болью. Только вот происходит это очень редко. У писателя есть еще литературный агент, а агент ему диктует: сейчас спросом пользуется вот это, структура книги должна быть вот такой, а героя сделай-ка нам вот эдакого… То есть, в процесс активно вмешивается «рынок», и всякое со-страдание вянет на корню. Я могу сострадать моему герою, тому, который изошел из глубин моего сердца, - а когда его ощупал менеджер своими лапами работорговца и потребовал мышцы сделать покрепче, а характер подубовее, - тут-то вся любовь и кончилась.
Однако вернемся к «боли». Если нет сердечной боли – у меня не получается в полной мере соединиться с произведением, сделать его «своим». Как будто болевая точка души – общая для автора, персонажа и меня, - является своего рода порталом между мирами.
Эти порталы непостоянны. Иные закрываются после того, как закрываются (заживают) болевые точки души читателя.
Почему в детстве мы так часто и так глубоко входим в книги (фильмы, игры)? Я думаю, именно потому, что эти произведения обнаруживают в нашей душе эти самые болевые точки. Их много, но ребенок их плохо осознает. Книга затрагивает то одну, то другую, они отзываются, открываются – так открываются порталы, и ребенок входит в иные миры.
Боль за животных, непонимание старших, одиночество, соперничество в своей среде. Далее – невозможность быть с любимым человеком, первые смерти, неприкаянность подростка во взрослом мире. Социальное неравенство, зависть со стороны неудачников («тебе все легко дается»), зависть твоя собственная («конечно, у тебя-то родители богатые»). Поиск себя в мире и в профессии. Неудачи в любви.
Одни точки закрываются («подумаешь, тройка по алгебре»), другие открываются.
Но чем дольше живет человек, тем меньше у него этих точек входа, тем меньше у него того, что болит в душе. Новые точки после двадцати (условно говоря) вообще не прибавляются.
Отсюда, кстати, непонимание детьми классиков или позднее открытие классиков – уже во взрослом состоянии. Точка входа тогда была закрыта. А бывают книги (для меня это «Война и мир»), которые входят в нашу душу по нескольку раз, через разные порталы. Я хотела бы написать, что такова участь шедевров литературы, но это не всегда так: иногда это нечто совсем иное, например, «Бэтмен», который может быть историей про чувака с крутым автомобилем, а потом превратиться в историю одинокого человека с детской травмой, а потом стать историей о странной жизни большого города.
Перечитывая что-то, что захватывало душу в детстве, можно испытать острое разочарование. Это все равно что нюхать засохший цветок. Те болевые точки, которые служили в детстве порталом, сейчас уже закрылись. Максимум – можно вспомнить, как издалека, какие-то детские ощущения.
