В письмах к девушке, которая «его за муки полюбила», герой - «хороший». В собственных записках о детстве он к себе излишне беспощаден, почти до рисовки. Наедине с читателем – человек без иллюзий.

В общем-то, можно еще порассуждать на тему, что все люди смертны, следовательно, все приговорены к смерти: что все люди грешны, следовательно, достойны смерти; что зачастую лишь внешний контроль удерживает нас от преступления, что заглянув в себя хорошенько, можно обнаружить все того же злодея… Но роман абсолютно лишен морализаторства, и подобное рассуждение – просто очередное искусственное построение. Книга не об этом. Книга ровно о том, о чем заявлено: о человеке, который ждет казни шестнадцать лет и в конце концов получает ее. Она, эта книга, исключительно проста и, может быть, поэтому не идет из головы. Пришел в твою гостиную пожилой японец, положил узелок с пожитками и за чаем спокойно, вежливо поговорил с тобой о смертной казни. А что мы не читатели Достоевского, что ли, с нами и о смертной казни можно, и о слезинке ребенка…

Сначала я думала, что самый страшный эпизод романа – описание места казни или, может быть, описание самой казни. Но на самом деле у меня до сих пор в ушах звучат очень простые детские слова, которые духовник героя сказал своему «чаду», напутствуя его на пороге смерти:

«Такэо, всё произойдёт мгновенно. Тебе не будет больно».

Месть как мотив

03:00 / 11.10.2016

Мотивация поступков персонажей – один из самых сложных моментов в создании произведения. Придумать для персонажа хорошую, сильную мотивацию бывает исключительно трудно. Зачастую я как читатель или зритель просто не верю в то, что подобная ерунда заставляет героя оставить привычное житье-бытье и пуститься в приключения. Поэтому, кстати, учебниками по писательскому/сценарному мастерству и рекомендуется сразу поджигать под героем диван, иначе он, ленивая скотина, даже не почешется.

Завязка, выполненная по принципу «враги сожгли родную хату», убедительна, но, к сожалению, далеко не всегда применима. Кроме того, если ты в каждом произведении начнешь сжигать родную хату, то станешь однообразен и предсказуем, как голливудский боевик.

Сильным мотивом традиционно считается месть. Я долго думала: так это на самом деле или нет. И почему в одних случаях этот мотив выглядит убедительным, а в других вызывает лишь недоумение.

Я хочу посвятить эту заметку рассмотрению мести как побудительного мотива, который заставляет героя начать действовать, зачастую с риском для себя.

По природе своей месть не может быть равноценной оскорблению.

Человека обзывают дурным словом – он бьет обидчика по лицу. Человек получил пощечину – ударяет в ответ ножом. За убийство близкого человека качественный мститель может вырезать всю семью убийцы, а за сожженную родную хату – сравнять с землей целый город.

Случается, месть слабее нанесенной обиды. Это не потому, что мститель смягчил месть, просто у него по-другому не получилось. В такой ситуации, разбив нос убийце родственника и пустив ему юшку, мститель внезапно останавливается, ибо явилось ему озарение: никаким способом, никакой местью не вернуть к жизни тех, кто уже погиб. Так есть ли смысл незнамо зачем, без всякого практического выхода, самому становиться убийцей, «ведь тогда я буду таким же, как ты, а погибший бы этого не хотел…» – и тэ пэ.

В ряде случаев месть имеет воспитательное значение. Для мстителя прежде всего важно, чтобы обидчик на собственной шкуре испытал несправедливость, боль и прочие страдания – и до печенок осознал, какой же феерической бякой он был.

Здесь стоило бы спросить: а не лень тратить время на воспитание того, кто причинил тебе вред? Других занятий нет, что ли?

Когда же я по-настоящему поверю, что желание отомстить является действительно сильным мотивом?

Месть – вещь очень архаическая. Око за око – это было до Нового завета.

И если персонажи живут в архаическом мире, если для их умерших по-настоящему важно напитаться кровью убийцы (без этого они не могут упокоиться с миром, и это реальная вера людей, а не дань некоей обветшавшей «традиции»), - тогда месть в произведении оправдана. В других случаях у нее должно быть иное обоснование.

В буржуазном обществе господствует индивидуализм. Самоценность человека как такового – «открытие» гуманистов и титанов эпохи Возрождения. Человек звучит гордо, открывает новые континенты, двигает научно-технический прогресс, создает материальные ценности и приучается к комфорту. Все эти вещи - очень хорошие сами по себе - в буржуазном обществе превращаются в самоцель. Есть у тебя собственность – ты личность и имеешь право на самовыражение. А там, где господствует индивидуализм, высшей ценностью человека является он сам.

Отсюда и главный принцип детективов – всегда искать «денежный след», потому что «где сокровище твое – там и сердце твое». Где сокровище буржуа? В его кубышке. Не потому он любит деньги, что псих какой-то, а потому, что деньги делают его Человеком с большой буквы. Покушение на деньги – это покушение на жизнь, на место в обществе. Поэтому того, кто разорил буржуа, следует настичь и жестоко покарать (отомстить ему). Разумеется, отобрать у буржуа собственность – месть гораздо более жестокая, чем убийство. Ну и не без пользы для себя лично.

Иначе выглядит хорошо обоснованная месть в произведениях, где речь идет о восстановлении поруганной чести. Сплошь и рядом встречаются герои, которые жаждут вернуть себе доброе имя, для чего им требуется добиться справедливости и вывести злодеев на чистую воду. Обычно в таких случаях мы имеем дело либо с родовым сознанием, либо с тем, что осталось от этого родового сознания. Важно не «накормить» погибших кровью их убийц, не преподать убийцам некий урок («почувствуй на собственной шкуре, каково это»), - важно вернуть порушенный статус всему роду («мои дети не будут носить клеймо детей убийцы»).

В Библии, кстати, тема мести возникает только в Ветхом завете и только в этом ключе – восстановить поруганную честь (например, месть сыновей Иакова за Дину). Индивидуальная месть из вредности и обиды (буржуазный подход), а также месть чисто из вредности (педагогический подход) там, если не ошибаюсь, не практикуется. (Если вспомните примеры обратного, пишите).

Новый же Завет вообще отменяет месть как идею. Две тысячи лет жизни при Новом Завете – так или иначе этот текст оказывал влияние на европейские умы, - не могли пройти даром. Современного человека бывает трудно убедить в том, что месть является по-настоящему веским мотивом. Чаще всего заниматься такой нудной вещью, как месть, ему неинтересно. Это ведь нужно выжидать, подлавливать злодея, изучать его слабости, постоянно о нем думать, - словом, сделать его чуть ли не членом семьи. Спрашивается – зачем? Чтобы в последний момент посмотреть, как он корячится, жалкий и скучный? Чтобы перевоспитать? Просто потоптаться ради скоропреходящего злорадства? Жизнь и без того коротка, чтобы тратить ее на подобные нелепости. Если герой долго и мрачно вынашивает месть и затем ее совершает – что-то не так с этим героем, не пора ли ему попить таблеточек.

И вот еще какой момент: почему-то герои-мстители обычно начинают карать негодяев «снизу», сперва прижав исполнителя, который вообще почти не при делах (ибо сказано: «Не тот стреляет, кто за веревку дергает»), затем добираются до какого-нибудь менеджера покрупнее, и лишь затем, с боями и потерями, прорвавшись к основному виновнику злосчастия, например, продажному сенатору, внезапно именно ему сохраняет жизнь. Потому как тут-то героя и постигает озарение: «А мертвых все равно не вернуть!» Почему это озарение не пришло раньше, на уровне общения с киллером? Видимо, потому, что тогда сюжета бы не получилось. А жаль, кстати. Мне всегда хочется, раз пошла такая пьянка, чтобы грохнули именно продажного сенатора, шкуру такую. Но, видимо, срабатывают рудименты почтительности к чину и званию у самого автора: киллера шлепнуть можно, а на сенаторе следует остановиться.