Что же касается питомцев торговца вразнос, то он поручил их заботам разумного человека и наказал ему никуда их не выпускать и к ним никого из родственников не допускать. А также использовать слугу для закупки продуктов и не брать у него ничего, пока он не подержит продукт в уксусе, не окурит дымом полыни или не обезвредит еще каким-либо способом, придуманным франками для борьбы с чумой. Этот попечитель был одним из известнейших ученых в их сообществе. Вначале он был неверующим — не исповедовал ни одну религию, но был человеком добропорядочным и высоконравственным. Однако его безбожие стало препятствием для зарабатывания средств на пропитание, и он был вынужден присоединиться к торговцам вразнос, его соотечественникам. Они были обрадованы его обращением на стезю праведности и всячески его ласкали. Заласкали до того, что он всерьез поверил в свое высокое предназначение, стал высказывать всякие бредовые мысли и идеи, и в конце концов уверовал в свою способность творить благие дела и чудеса. Он только и ждал случая, чтобы доказать это. Случилось так, что от чумы умер слуга, закупавший продукты для дома. Когда пришли могильщики унести тело, попечитель не разрешил им это сделать, а они побоялись ослушаться его, потому что он был из франков, к франкам же египтяне относятся с великим почтением. Попечитель закрылся в доме, стал на колени и начал молиться Всевышнему, чтобы Он подтвердил истинность его веры. Потом открыл дверь, вышел из дома и, склонившись над трупом, приложил рот к уху покойника и закричал: «О, ‘Абд ал-Галил (имя умершего), призываю тебя именем Христа, сына Господня, вернуться из мрака смерти к свету жизни!» Прислушался, надеясь услышать ответ, но никто ему не ответил. Он сделал знак могильщикам обождать, вернулся на то место, где молился, склонился так, что рот его оказался между его коленами, и забормотал молитву наподобие пророка Илии, когда тот молился о ниспослании дождя после убийства им пророков Вааловых числом четыреста пятьдесят человек, как о том сказано в главе восемнадцатой Третьей книги Царств. Но между двумя молитвами большая разница: пророк Илия молился после убийства, а наш друг — перед воскрешением. Лучше бы он внес ‘Абд ал-Галила в комнату, как то сделал упомянутый пророк с сыном вдовы, рыдавшей над ним. Пророк молился Господу о его воскрешении такими словами: «О, мой Бог, ты навлек горе на эту женщину, убив ее сына и т. д.» А попечитель раскинул в стороны руки умершего, и тело обрело форму креста. Потом быстро вскочил на ноги, бросился всем телом на покойного и повторил в его уши те же слова. Когда никто ему не ответил, а мертвый по-прежнему лежал с открытым ртом и с закрытыми глазами, не двигался и не чихнул семь раз, как сын женщины, которого воскресил пророк Елисей (о чем сказано в главе четвертой Четвертой книги Царств), он пошел на кухню и приказал повару немедленно приготовить ему мясной отвар. Потом взял готовый отвар, подошел к ‘Абд ал-Галилу и начал вливать отвар ему в глотку. Усопший же в это время был занят разговором с На́киром и Наки́ром{223}. Отчаявшись преуспеть в своем деле, попечитель велел могильщикам унести ‘Абд ал-Галила и сказал: «Это не мой грех, а его, если я не сумел его воскресить». Пошел в комнату ал-Фарйака и сказал ему: «Не упрекай меня, дорогой, в том, что я не сумел воскресить слугу — время Воскресения еще не пришло, но я по-прежнему уверен в том, что сделаю это в следующий раз».

Эти слова очень расстроили ал-Фарйака — одновременно рассердили и опечалили. И в этот день его поразила чума — под мышкой вскочил бубон размером с лимон, началась горячка и ужасно заболела голова. Попечителя же ничто не брало. Это одна из загадок, которую не могут разгадать врачи. Больной ал-Фарйак думал о своей несчастной судьбе — вот он больной, всем чужой, и никто его не пожалеет, и никакой врач не будет его лечить. Думал также о том, кому достанутся его книги, над которыми он склонялся ночи напролет. Думал, что смерть вообще ужасна, однако смерть такого молодого и одинокого, как он, ужасна вдвойне. А ведь он, слава Богу, переболел в этом городе всевозможными смертельно опасными болезнями. «Если, — думал он, — и на этот раз Господь отсрочит мою кончину, то я не покину этот мир, не порадовавшись сыну-наследнику, даже если из имущества после меня останутся только книги. А как же?! Ведь известно, что Авессалом, сын господина нашего Дауда, еще при жизни своей поставил себе памятник, чтобы помнили его после смерти, ибо не было у него наследника{224}. Я должен жениться, а если у меня не будет наследника, то в Каире хватит кирпичей на памятник. Помилуй меня, Господи! Спаси меня, Великодушный! О, Милостивый, о, Милосердный!» Но, чем больше он раздумывал о женитьбе и вспоминал все беды и трудности, которые переживают его друзья и знакомые, взвалившие на себя это тяжкое бремя, тем более ослабевала его решимость, и он насмехался над убогостью своего ума и слабостью своего тела, а потом спохватывался и говорил себе, что человек, живущий по понятиям, противоречащим понятиям окружающих, и уверенный в том, что он живет, как надо, а все остальные заблуждаются, заболев, пересматривает свои взгляды и отказывается от них. Именно так и случилось с философом Бионом{225} и со многими другими философами и мудрецами.

Всевышний все-таки смилостивился над ал-Фарйаком и даровал ему излечение. Он встал с постели, словно восстал из могилы, взял в руки лютню и начал играть на ней и петь. Оставим его сейчас за этим занятием и не будем ему мешать. Засучи подол одежды своей, читатель, ибо нам предстоит прыгать через языки пламени, ожидающие нас на следующих страницах.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1

ПЛАМЯ В ПЕЧИ

Не слишком ли угнетает сынов Адама бремя мучений, страданий, забот, болезней, усталости, лишений, несчастий, горестей и отчаяния, которое давит на них всю жизнь? Они рождены в муках и болях, вскормлены в тяготах, отняты от груди с тревогой, они любят и расстаются, вырастают и старятся, учатся ходить, а потом слабеют, трудятся и утомляются, перестают работать и корчатся от голода. От голода изнемогают и теряют силы, а от сытости толстеют и отращивают брюхо. От жажды обессиливают, а напившись, раздуваются и тяжело дышат. Когда они не спят, их снедает печаль и тревога, а во сне жизнь их проходит попусту. Когда состарятся, ими тяготятся родные и близкие, а когда умирают, близкие оплакивают их, что им, быть может, совсем и не нужно. А между делом они хлопочут, добывая хлеб насущный, стараясь одеться и украсить себя получше, ищут женщину, которая годится в жены, женившись, пекутся о супруге, о воспитании детей, малых и больших, болеют вместе с ними, волнуются и огорчаются за них. И горе тому, у кого жена окажется слишком плодовитой или вовсе бесплодной. И завидует тот, кто видит, что у соседей здоровые и красивые дети. Он думает про себя, что дети самое большое счастье, а бездетный подобен покойнику. Как часто заболевший ноготь ослабляет все тело! Как вырванный зуб лишает человека терпения! Не говоря уже о многочисленных лекарствах и хронических болезнях, о тяжких временах и поворотах судьбы, о бедах, наступающих чередой, и о внезапных переменах. И все это обрушивается на усталый, изношенный организм. Зимой он подвержен ветрам и дождям, простудам, насморкам и недержанию мочи. Летом ему грозит разлитие желчи, одолевают лихорадка и головные боли, вялость и застой крови. Весной же кровь бурлит и кипит, а осень приводит в движение черную желчь и портит настроение ненастной погодой. Не говоря уже о людях, с самого рождения подверженных порокам и болезням, таким как краснуха, эпилепсия, болезни сердца, печени, хромота, проказа, свищи, столбняк, подагра [...]{226} и другие. Человек подобен скопищу пороков, уродств, хворей и болезней, у которых еще нет названий. Чтобы все их перечислить, не хватит всех двадцати восьми букв арабского алфавита. А самые тяжелые и вредные из них это кашель и сухотка. В наш век к ним добавилась еще болезнь аз-зарнаби, которой нет названия в нашем благородном языке.