Между тем ал-Фарйакиййю по-прежнему мучили сердцебиения, они продолжались по нескольку дней, потом отпускали ее. В один из таких перерывов она вновь была приглашена на обед к сестре де Бофора. Они поехали туда с мужем и не переставали удивляться гостеприимству, к которому в Париже не привыкли. Потом болезнь ал-Фарйакиййи усилилась, и она слегла. Ее лечили два врача-австрийца, и она немного оправилась. Тем временем сестра де Бофора вышла замуж за человека по имени Ледос. Когда ее брат пришел однажды навестить ал-Фарйака и увидел ал-Фарйакиййю, стонущую и жалующуюся на боли, он посоветовал ее мужу обратиться к мужу его сестры, сказав, что он большой знаток лечебных трав и уже многих вылечил от этой болезни. Ал-Фарйак поехал к этому человеку и попросил его осмотреть жену. Тот ответил, что не имеет официального разрешения на лечение больных, но готов осмотреть больную и, возможно, излечить ее. Он прописал ал-Фарйакиййе пить отвар из трав и прислал ей шесть листиков нужной травы. Когда эти листики закончились, ал-Фарйак попросил еще. К ним приехала сестра де Бофора, жена самозваного врача, и заявила, что они должны заплатить за листики пятьдесят франков. Услышав эти слова, ал-Фарйакиййа вскочила на ноги и закричала: «Тебе не стыдно требовать такие деньги за шесть листочков травы, когда твой муж даже не врач?!» Ал-Фарйак пытался напомнить жене, что эта женщина дважды приглашала их на чай и на кофе, угощала халвой и сладкими пирогами, и поэтому не надо так грубо с ней разговаривать. После долгих споров и перепалки сестра «де» согласилась взять половину названной суммы. Ал-Фарйак вручил ей деньги, и она удалилась с проклятиями. Брат ее перестал бывать в доме супругов. Таких самозваных докторов немало. Познакомившись с иностранцем, он ему улыбается, привечает его, тот приглашает врача к себе, и он ходит к нему в дом, а как только заметит, что иностранец кашляет или еще что, сразу прописывает ему лекарство. Потом требует с него плату за каждый визит с момента их знакомства и зовет соседей в свидетели, что он часто посещал этот дом, поскольку болезнь оказалась хронической. А главарь этой шайки некий Д’Алекс, врач-самозванец, живущий в Лондоне, на улице Бернерз-стрит № 61, Оксфорд-стрит (61 Berner’s Street, Oxford Street).

К ал-Фарйакиййе снова пришлось пригласить врача-австрийца. Когда она поправилась, он посоветовал ей уехать из Парижа. Выбор пал на Марсель. Мужу ал-Фарйакиййа сказала: «Лучше мне уехать из этого города, где нет ничего хорошего. Эти твои знакомые, которым ты привез рекомендательные письма из Лондона, и те, с которыми ты познакомился благодаря широте твоих знаний, ни один из них не пригласил тебя в свой дом. И этот Ламартин, которому ты передал рекомендательное письмо от шейха Мар‘и ад-Дахдаха из Марселя{361} с просьбой о помощи, так и не ответил тебе{362}. А ведь обратись ты к первому министру английского государства, ты бы непременно получил ответ, положительный или отрицательный. А этот лжеврач, зять де Бофора стребовал с нас двадцать пять франков за шесть травинок, тогда как австрийский врач и его друг долго лечили и выхаживали меня, и ничего с тебя за это не взяли. Так же поступают и лондонские врачи, вознагради их Господь. Значит, только в Париже иностранцев не уважают и не помогают им! Я и раньше слышала, что на свете есть порода людей сластолюбивых, алчных, фальшивых, думающих только о себе [...]{363} Я не знала, кто эти люди. Но теперь, когда я набралась опыта и многое узнала, я убедилась, что все эти мерзкие качества, лишь малая часть того, что можно сказать о жителях этого города. Их дружба подобна тыкве, которая быстро созревает и тут же засыхает. Их обещания пустые слова — наобещали и не исполнили, поманили и исчезли, поклялись и нарушили клятву, договорились и побоку договор. Они ослепительно улыбаются человеку, но он им быстро надоедает. А если не видят его, сразу же забывают. То, чего другие добиваются долгим и упорным трудом, они забалтывают, выстраивая заумные теории. Скупость же их во всем, кроме танцулек, стала притчей во языцех. Достаточно вспомнить огонь, который они разжигают зимой, — он не ярче света светлячка. Да и если бы они разжигали огонь такой силы, как англичане, то все равно жили бы во мраке. Летом они вообще живут без огня, и для них существует только два времени года — жестокий холод и удушающая жара. Неужели они не могут поднять стоимость франка до уровня стоимости золота, как в Англии? У них товары первой необходимости стоят дороже, чем в Лондоне. Ты когда-нибудь видел англичанина, подсчитывающего свои расходы в пенсах, как это делают французы в сантимах? Многие англичане даже не знают, сколько пенсов он потратил. А житель Парижа присылает тебе письмо, не оплатив доставку. Меня очень смешит, что при всем их гоноре они едят самую отвратительную еду и набивают себе живот свиным жиром. Зато, если выходят куда-нибудь в гости или в собрание, наряжаются в самое лучшее, что у них есть, и шествуют с важным видом. Многие из них летом наглухо закрывают свои окна, чтобы люди подумали, что они уехали отдыхать в деревню, как это делают богачи. Многие также днем пробавляются хлебом и сыром, чтобы вечером появиться в увеселительном заведении или казино. Знатные люди и те, кто имеет приставку «де» к фамилии, едят дважды в день и завтракают устрицами. Обычные люди едят три раза в день, а англичане — четыре.

Упаси Господь, если все французы таковы же, как парижане. В таком случае хвалить их все равно, что мыть отхожее место розовой водой.

Воспитанность и изящество парижских женщин вошли в поговорку. Но, клянусь жизнью, они воняют. Многие из них не моются как следует, не смывают пот, не подмываются [...]{364} Они чисто стирают лишь то, что видно — рубашку, платочек, чулки. Поэтому-то и стараются при ходьбе показать ноги, поддергивая юбку, якобы для того, чтобы не испачкать подол. Продажные специально выставляют напоказ и ноги, и чулки, а добродетельные хвастаются чулками. На свете нет других таких гордых, тщеславных, самовлюбленных, хвастливых, лживых и кокетливых женщин, как французские, будь они красавицы или уродки, высокие или низенькие, молодые или старые, порядочные или распутные, с гладкими щеками или с заросшими волосами, мужеподобными или нет. Сходства с мужчинами я не видела в женщинах нигде, кроме Парижа и Ирландии, но ирландки не столь тщеславны и кокетливы. А побуждает женщин быть такими сладострастие мужчин и их постоянная нужда в женщине. Ты можешь наблюдать, как молодой красавец обнимает за талию старую мегеру, унижается перед ней и готов выполнить любую ее прихоть. Правы те из них, кто приезжает в нашу страну и женится на черных рабынях. По крайне мере, они избавлены от тирании и расточительности жен.

Я видела, как простые женщины после еды облизывают пальцы. А благородные моют руки в стоящей на столе миске, на глазах у всех присутствующих, прополаскивают рот водой и сплевывают в ту же миску. И это называется благовоспитанностью и хорошими манерами?! Но это хуже, чем привычная у нас отрыжка! Хвалить их и восхищаться ими может лишь тот, кто уже пригляделся к подобным манерам. Но если допустить, что парижанки изящны и умны, то, что же говорить о женщинах, приезжающих в Париж из окрестностей, из деревень, из маленьких поселков, из сельских хозяйств? На головах у них платки, из-под которых выбиваются лишь волосы на лбу, или матерчатые колпаки. Даже сами парижане не могут удержаться от смеха при виде этих пейзанок. А какой ужасный у них язык! Многие из этих женщин метут в городе улицы и выполняют другие мужские работы. А в Булони, Кале, Дьеппе, Гавре и других портовых городах ты обязательно увидишь женщин, носящих на спинах и на головах багаж пассажиров. Во всей Англии ты не встретишь женщины, несущей чей-либо багаж, кроме своего собственного. И одеты женщины-носильщицы все одинаково. А еще утверждают, что все француженки цивилизованные! Да если бы в нашей стране женщины ходили по рынкам с открытыми лицами и в платьях, обтягивающих фигуру и открывающих ноги, ни о какой их красоте не могло бы быть и речи.