Лейла… Лейла… Видишь ли ты меня? Вот, к чему все привело, полюбуйся! Кто в этом виноват? Я? Он? Или может быть — ты? Или — все мы?

«Братья» опускались на корточки, и девочка устремлялась к ним, в их великаньи объятия, и они трещали на своем языке, смеясь и хваля ее, заглядывая в черные, как сажа, глазки, поглаживая волосы, и Нино — она стояла за их спинами и тоже смеялась, и говорила что-то, весело, хрипло-гортанно, и он, подполковник, никогда, ни до, ни после, не видел свою жену такой сияющей, такой счастливой.

Ах, Нино…

Ах, Лейла…

Она прыгала в резинку с подружками. Подполковник наблюдал за их игрой довольно часто, но так и не понял правил, - она и сейчас, как в детстве, оставалась для него какой-то таинственной, сугубо девичьей забавой.

Девочка подобрала с земли желтый рюкзачок и побежала к нему. Стала на цыпочки с другой стороны школьного ограждения. Он подхватил ее подмышками, легко перенес и поцеловал, розовеющую, шумно дышащую, еще не остывшую после игры. Она помахала подругам и сунула ладошку, словно в надежный футляр, в его теплую ладонь.

Они шли домой.

Он украдкой оглядел ее: колготки выше пяточки протерлись. Босоножки — неплохо бы купить новые.

- Мальчики тебя не обижают?  - спросил подполковник.

- Нет, - поморщилась Лейла. - Но некоторые очень вредные и всегда делают на зло. Лезут куда их не просят!

- Хм… Может быть они тоже хотят с вами поиграть. Просто стесняются сказать об этом. И делают всякие глупости, чтобы привлечь внимание.

Лейла вздохнула и посмотрела на подполковника как на непонимающего.

- Нет, - сказала она твердо. - Они просто такие дураки и есть!

Подполковник промолчал. Ладошка, маленькая и теплая, лежала в его ладони.

Нино приготовила ужин и напомнила, что перед тем как садиться за стол, необходимо помыть руки.

В ванной подполковник посмотрел в зеркало и провел ладонью по щеке. Он был на суточном дежурстве и брился вчера поздно вечером в казарменном сортире, повесив на шею жесткое вафельное полотенце и окуная бритвенный станок в кружку с холодной водой.

Он тщательно вымыл руки, сполоснул лицо и подмышки, фыркнул, заправил назад волнистые, с штрихами седины волосы.

В кухне пахло дерунами и жареной рыбой.

Нино выкладывала золотисто-хрустящие кусочки карпа в тарелки прямо из шипящей сковородки.

Лейла помогала матери — достала из холодильника несколько помидоров и огурцов, сняла с крючка деревянную дощечку, нарезала большим, нелепо смотрящемся в ее маленьких ручках ножом.

Нино, как всегда, села за стол последней.

- Ко мне приходил Гарик.

- Кто? - не сразу понял он.

- Гарик. Он был у нас месяц назад. Он еще подарил Лейле косметичку для кукол. И коньяк армянский принес. Бутылка в шкафу стоит.

- А, этот... — подполковник что-то припоминал. - Приходил к нам домой?

- Нет. Ко мне на работу.

- Он что, знает, где ты работаешь?

- Да. Я ему говорила. Он вначале пришел сюда, никого не застал, и пошел в жек.

Он посмотрел на нее. Она глотнула из стакана лимонной воды.

- И что же он хотел?

- У него в субботу день рождения. Он пригласил нас.

- А где он собирается  праздновать?

- В ресторане. В центре. Ресторан называется «Амбассадор».

- Не слышал о таком.

- Это армянский ресторан. Для своих. Там будет немного людей. Самые близкие.

- А мы что, для него — самые близкие?

Нино вскинула на подполковника горячий взгляд.

- Я знаю его очень давно. Он с моей родины.

- Ну да… Я понимаю… Просто у тебя столько друзей с родины, - он подчеркнул это слово, - что легко запутаться. Всех не запомнил, извини.

- Что мне ему сказать? - спросила Нино после паузы.

- Суббота... суббота… - он раздумывал, покусывая губу, щуря глаза. - Я не смогу в субботу. У меня дежурство.

- Дежурство? Опять?

- Попросили подменить офицера. У него мать умерла.

- А это никак нельзя… отменить?

- Отменить? Наряд? Ты думаешь, что говоришь? Я уже согласился и меня внесли в расписание. Если бы ты раньше сказала, хотя бы пару дней назад.

- Но я сама узнала только сегодня.

- Вот видишь! Не получается! Да и ресторан — дорогое удовольствие.

- Так ведь нас — приглашают. Ни за что платить не надо.

- Ну, а подарок? Мы же не можем идти с пустыми руками!

Нино положила вилку и не сводила взгляд с подполковника.

- Дело в твоем дежурстве или в том, что нам не за что купить подарок?

- Нино! Я же сказал! Ели бы не наряд, я бы с удовольствием сходил в ресторан и пообщался с твоими, как ты их называешь, братьями!

- Это был сарказм, я правильно поняла?

- Давай не будем сейчас выяснять отношения, - сказал он с усталостью. - Еще и при ребенке. У меня действительно в следующую субботу наряд. Или ты хочешь идти без меня?

- Гарик пригласил нас двоих.

- Вот видишь. Двоих. Встретишься с ним в другой раз. Он же никуда не уезжает?

После ужина он принял душ, побрился, одел халат.

Диван был разложен.

Он обнял Нино, коснулся ее груди. Она лежала на боку, спиной к нему. Она не отстранила руку, но была абсолютно безучастна. Он сдвинул локон с ее шеи, поцеловал, прихватил зубами кончик уха. Зубы звякнули о золотую сережку-дробинку. Поцеловал в шею, между лопаток. Ее дыхание было таким же ровным, как и в начале. Он перевернулся на спину и закрыл глаза.

Все может повториться. То же, что и три дня назад. То же, что и неделю назад. То же, что и в любой другой день на протяжении нескольких последних месяцев. Он не хотел снова испытать это, и понимал, что ничего другого с ней уже не испытает. Она — послушная жена. Она не будет перчить. Но он… Он ничего не чувствовал. Он ничего не хотел.

Я шатался между стеллажей и витрин, мучаясь от злости и унижения.  Думал: не вернусь, пошлю его к черту!

Но я вернулся. И когда вернулся, он сидел, как и сидел, в кресле, с бокалом коньяку и сигаретой между ухоженными, обработанными пилочкой пальцами.

Я поставил бутылку на стол.

Он даже не взглянул на меня.

Он воспринял мою услугу, как должное, и самым гнусным, самым тягостным было то, что я сам, сам воспринимал свое поведение, как нечто, что было в порядке вещей!

Это трудно объяснить. Не потому, что не хватает слов, - нет! Трудно объяснить, потому что для этого нужны падение и отчаяние. Чтобы признаться — в своей рыхлости,  несостоятельности - нужен крах!

Кому-то это покажется странным, - странным и надуманным,  - но для меня в тот момент, в то нарождающееся бледно-яичное утро, эта мысль стала самым большим откровением, самой сокрушительной правдой.

Я понял вдруг — год работы в профсоюзе, год борьбы и побед, год веры в себя, год свободы и безнаказанности, - все было лишь иллюзией, и то Я, которое я считал подлинным, исчезло, а то, которое было постыдным и, как я надеялся, случайным, ошибочным, - оно, похоже, и является подлинным Я, тем, с которым предстоит жить!

Мне говорили: веди себя так, как должен вести себя тот, кем ты хочешь быть, - и до какого-то момента это работало. Но жизнь оказалась упрямей. И жестче. И безразличней. Жизни — все равно. И Богу, если Он есть, судя по всему - тоже.

Твоя лучшая мечта, твое сокровенное желание, - рассыпаются в прах, и Ему — плевать! Он позволяет попробовать мечту, прикоснуться к ней, и ты думаешь — вот, еще немного, я чувствую, совсем рядом! А потом — подножка. Потом — падение.

О, сука…

Есть ли смысл хулить Бога, которого, возможно, и не существует вовсе?

Но ты, вопреки всему, все-таки держишься за Него!

И — будь честен перед собой!  - ты держишься не от сильной веры и магического опыта, который, конечно, случался с тобой, как и с любым другим, в виде снов, предчувствий, удовлетворенных молитв и очевидных воздаяний, - нет, ты держишься из страха!

Страх - вот где корень всего! Страшно быть одному в этом потоке и хаосе, и ты цепляешься за идею Бога, и снова и снова обращаешься к Нему, и снова и снова получаешь щелчок по носу, видишь, как опрокидываются надежды, как мечты юности перетираются в пыль, и удача достается кому-то другому, другому, но — не тебе!