Кит, Уоббл и я находились на одной волне, когда речь шла о таких экспериментах. Вся наша вражда была на личном уровне, о чем нельзя не сожалеть. Все эти диссонирующие резонансы, эти звучные тона, которые проносятся туда-сюда, просто чудесны. Они почти разрушают мелодию, но очень полезны для самопознания. Необходимо свободное пространство, причем не только исполнителю, но и слушателю, чтобы появилось желание мыслить. Конечно, ничто из всего вышеперечисленного иные знатоки не сочли бы правильной работой в студии. Но в итоге вы получаете отличные результаты, потому что реально заинтригованы звуком, по крайней мере я, – целиком и полностью. Вот что значит быть заядлым коллекционером пластинок. В своей голове ты создаешь богатейший репертуар из различных звуковых элементов. Не подражаешь или копируешь, а модифицируешь уже накопленное. Ну, или как сказали бы некоторые чокнутые музыканты – уничтожаешь.

С точки зрения лирики я тоже стремился в совершенно иные места. В то время как Джо Страммер был занят просмотром новостей, пытаясь усвоить политические заголовки, я слушал, например, историю об изнасиловании юной девушки и понимал, что заложенный в этом личный, человеческий аспект гораздо интереснее – попытаться преодолеть огромное горе, через которое прошла эта девушка. Ее схватили двое мужчин, завязали глаза, запихнули в багажник машины, увезли за город и изнасиловали. Если бы она не убежала, ее могли бы даже убить, а она почти ничего не помнила, потому что боль от всего этого была просто невыносимой.

Все, что осталось у нее в памяти, – это мелодия, которая доносилась из кассетного магнитофона в машине, и именно так поймали виновных – когда полиция выследила машину, кассета все еще стояла в магнитофоне. Это была та самая мелодия, которую запомнила девушка. В средствах массовой информации никогда не упоминали, что это была за мелодия, но мне удалось разузнать, что это песня Bee Gees. Относясь к Bee Gees с искренней любовью и привязанностью, я счел это еще более интересным. Отсюда и строчка в песне: «А кассета играла попсовый мотив»^[235].

Это, возможно, наш самый гипнотический и вдохновляющий трек, и Кит здесь абсолютно в общем потоке. Какой замечательный способ привлечь слушателя, чтобы он понял боль этой бедной девушки и проникся к ней сочувствием. Каждый раз, когда я исполняю «Poptones», я словно проживаю эту историю внутри себя. Я полностью тот человек, та жертва. То же самое с «Аннализой». Может показаться глупым с моей стороны, но это то, что я делаю. Сочувствие ко всем жертвам. Не так это уж и здорово – ставить себя в положение жертвы, очень печально и глубоко ранит. Но далеко не так остро, как боль, которую испытывала настоящая жертва.

Речь шла о том, чтобы соприкоснуться с различными человеческими эмоциями, которые обычно отодвигаются в сторону. Если я и открываю ящик Пандоры, то делаю это молотком и зубилом. Я сломал тот висячий замок, сломал страх перед неизвестностью.

Песня «The Suit»^[236] – это совсем другая история, она о моем приятеле Поле Янге, который взял и без спроса одолжил мой костюм для какого-то свидания с девушкой из Тоттеридж-парка. Потом он вернул его обратно, и, конечно, костюм весь провонял. А костюм мне очень нравился! Я совсем не против поделиться одеждой, но это немного чересчур, когда твой лучший костюм, приберегаемый для подходящего момента, оказывается весь заляпан пятнами – и далеко не все они от пива, – и вот ты весь такой, будто в сене извалялся. Мог бы и в химчистку сдать! Дерзкая обезьяна, ха-ха.

«No Birds Do Sing»^[237] – отсылка к стихотворению Китса «La Belle Dame sans Merci» (фр. «Безжалостная красавица»). «Ax, что мучит тебя, горемыка, / Что ты, бледный, скитаешься тут?»^[238] – и так далее и тому подобное. Навязчивое, призрачное стихотворение, поэтому я решил адаптировать эту штуку о несчастной любви к жизни в пригороде. Довольно раздражающая песня, но попробуйте поживите в Тринге.

Не думаю, что кто-либо до того момента атаковал синтезаторы так, как это делали мы, чтобы создать столь напряженную атмосферу. «Careering»^[239] – песня о проблемах в Северной Ирландии. Этнические разногласия наложились на религиозный бред, и все это позднее вылилось в бандитские разборки. Я не могу поддержать ни одну сторону, которая полагает, будто, убивая противников, она делает это ради общего дела. На мой взгляд, если ты кого-то убил, у тебя вообще нет никакого «общего дела».

В музыкальном плане песня должна была быть такой резкой, чтобы достичь своей цели – заставить слушателя осознать. Во всей этой католико-протестантской чепухе, с моей точки зрения, есть «бактерии» по «обоим берегам реки» – я не собираюсь делать выбор между двумя сторонами. Я не собираюсь спорить с людьми о том, какая «бактерия» лучше. В самом деле, все религиозно или политически окрашенные ситуации одинаково токсичны. И по ту, и по другую сторону имеют место грязные манипуляции, о которых последователи не вполне осведомлены, и люди должны об этом знать. Ты всегда должен знать, когда тебя используют.

Эта песня вызвала у меня много проблем в Ирландии, особенно на юге, где решили, что я не имею права оскорблять ИРА. Очень жаль. То же самое и с песней «Религия»: мне приписали прямые нападки на Католическую церковь, но, я думаю, это то, что просто необходимо было сделать. В жизни не должно быть священных и неприкасаемых предметов, потому что именно они приводят ко всем бедам. Вооруженные банды убийц никогда не получат моей поддержки. И они никогда не приведут к миру добра и счастья.

На Radio 4 я не мог вписать вокал в композицию, поэтому решил не петь вообще. Я вырезал свою часть, чтобы предоставить группе немного больше пространства. Я был более чем счастлив отбросить требование, будто ты должен петь на всем. Я же занимаюсь многими другими вещами, не только пою. Разного рода решения, связанные с записью, продюсерские штуки, я добавляю маленькие вставки здесь и там и все такое, так что это очень хорошая комбинация.

Мы хотели нарушать каждое правило, любой порядок. Это было все равно что запустить в магазин игрушек четырех детей, изголодавшихся по развлечениям. Мы хотели, чтобы от бас-гитары исходил самый глубокий рык, да такой, чтобы он почти разрывал ваши барабанные перепонки. Или то, что вы могли бы принять за какую-нибудь электронную примочку, на самом деле было обычным телевизором, записанным на двух дорожках, ускорявшихся и замедлявшихся. Все это довольно абстрактно, но и здесь всегда присутствовала танцевальная основа – хотя, как говорили мне многие мои друзья: «Тебе понадобится три ноги, чтобы танцевать под это, Джон!»

Каждый трек был из серии «быстренько разберись и жахни». Часто кому-то из нас приходилось играть на барабанах – Кит вставал за установку на «Poptones», а Уоббл на «Careering». Мне все это ужасно нравилось. Нравился страх. Это было похоже на огромный грузовик, несущийся с горы без тормозов. Мы надеялись, что в конце нас ждет подъем.

Вскоре после того, как в 1978 г. «Пистолз» распались, я поучаствовал в кастинге для фильма The Who «Квадрофения»^[240], потому что меня об этом попросил Пит Таунсенд. Он хотел, чтобы я попробовался на главную роль, на которую в итоге взяли английского актера, этого крысиного персонажа с черными волосами, Фила Дэниелса^[241]. Достаточно быстро выяснилось, что я не понравился менеджеру The Who, и они решили, что я не смогу выдержать весь процесс съемок. Откровенно говоря, они, вероятно, были, абсолютно правы, поскольку мне понадобился бы какой-то инструктаж или обучение, чтобы понять, как у них там все устроено со съемками, а я просто не был готов слушать что-либо от кого-либо.

На протяжении всей моей карьеры Пит Таунсенд всегда выказывал ко мне доброжелательное отношение и готовность помочь. Наши пути впервые пересеклись в самом начале существования Sex Pistols, когда мы писали демо в студии The Who. Мистер Таунсенд узнал, кто пользуется его оборудованием, и сказал: «Мы не будем брать с вас денег», – так что я испытываю к нему исключительно самое глубокое уважение. Он также сделал несколько одолжений для группы моего брата Джимми, 4» Be 2».