С одной стороны, мне все еще приходилось иметь дело с панками-прихлебателями, занявшими в своих пистолзовских привязанностях глухую оборону и не готовыми сделать следующий шаг, и они, как правило, были самыми ожесточенными. «Это не панк, ты продался!» – «О, еб твою мать! Я дал тебе ботинки, ты их носишь, но теперь научись-ка в них ходить. И, кстати, реально лучше бы тебе их сменить – держи, вот тебе новая пара!»

С другой стороны, на «Би-би-си», вероятно, надеялись на еще один взрыв матерной бомбы, но я не намеревался доставить им это удовольствие. Я отправился туда добровольно, но только после того, как сказал: «Нет! Г-р-рр!», – а все, кто был в тот момент рядом, принялись меня уговаривать: «Нет, ты должен, все будет хорошо». Я понимал также, что, согласившись принять участие в передаче, могу вызвать недовольство некоторых членов группы, которые решат, будто я перетягиваю на себя одеяло. И так будет всегда, с этим ничего не поделать. Однако я думаю, что мне прекрасно удаются всякие открытые дискуссии. По-моему, я в них очень даже преуспеваю. Вы не получаете то, чего ожидаете, – вы должны ожидать лучшего, и это то, что даю вам я.

Я пришел в студию в довольно привлекательном красном шелковом костюме. Тогда у меня было два таких костюма, один красный, другой зеленый, оба сделаны нашим другом-дизайнером Кенни Макдональдом, который держал ателье на Кингс-Роуд. Мне очень понравился его подход к одежде. Ямайского происхождения парнишка, серьезный псих, жесткий и крепкий, и его одежда была оригинальной и очень продуманной. Все наши ранние визуальные послания исходили от Кенни: например, серый клетчатый костюм, который был на мне в видео «Public Image», одна из его работ. Он придумал красную шубу, которую раньше я частенько надевал и которую все считали халатом. Кенни также сшил мне белый костюм, в котором я был похож на белого медведя. Он придумывал очень забавные покрои из твида и тому подобное.

Во всяком случае, тот красный шелковый костюм отличался довольно разумным покроем, но был пошит из какой-то охеренно-крезанутой ткани. Ужасно смешно, просто супер. Кенни мне очень нравился, однако я слышал, что он уже много лет сидит в тюрьме. Но у нас есть терпение.

Ведущим «Жюри музыкального автомата» в то время был Ноэль Эдмондс^[232] – мистер Снисходительность, подобострастный до кончиков ногтей, человек, из которого так и перла угодливость. То, что он творил, – низкопробное жульничество.

В жюри на той неделе была Джоан Коллинз – вообще-то кто она такая, чтобы рассказывать вам, что есть что в музыке? Кроме того, рядом со мной сидела Элейн Пейдж, с которой я, как ни странно, отлично поладил. Такие люди, как она, мне не враги, а вот претенциозные поп-дивы – да. Элейн поет в мюзиклах. С ней было очень весело. Она мне сказала: «Ты такой забавный, но ты прав!» Обожаю эту фразу. Элейн поняла, что там, откуда я вышел, люди реально относились весело ко всему этому, а не рассуждали с постными рожами о легкомыслии в поп-музыке.

Нужно было держать в руках маленький диск, с одной стороны которого была надпись «Хит!», а с другой – «Промах!», и показывать его нужной стороной после каждой песни, которую они нам ставили. Один раз я просто держал этот диск ребром – это не хит, но и не промах, есть как есть. А еще этот чертов тупой ведущий с бородкой очень ждал, что мне понравится одна пластинка, потому что она была выпущена моими мнимыми коллегами-панками, – какая-то вещь Siouxsie and the Banshees. «Ну уж нет, так не пойдет, я вам не штамп, я не собираюсь послушно следовать уготованной мне роли и делать то, чего от меня ждут, только потому, что они этого захотели. Я выражу свои истинные чувства, желаете вы того или нет». Мне кажется, это то, ради чего меня пригласили на шоу, и вы получили честный ответ.

В конце шоу предполагалось, что ты пожмешь всем руки и помашешь ладошкой на камеру – все это было заранее подготовлено. «Нет! Это фальшь, это вселенная Джоан Коллинз, а не моя». Я не стал обмениваться любезностями. Я сам себя подверг остракизму и покинул студию. Возможно, иногда я немного перегибаю палку, не соблюдая нормы, однако медленно, но верно это приносит свои плоды – после этого выпуска «Жюри музыкального автомата» вновь убрали на полку^[233]. Хорошая работа, Джон!

Возможно, поэтому не было ничего удивительного в том, что следующий сингл Public Image Ltd «Memories»^[234] в коммерческом плане не особо преуспел. Сама песня прыгает взад-вперед от одной текстуры звука к другой, как нам показалось, очень пронзительным образом – от ломкого звучания к теплому. Мне очень нравилась эта песня, но это не был хит, потому что «Memories» длится почти пять минут, и мы знали, что из-за этого композиция не попадет в эфир. Мы с Китом пришли к единодушному согласию по поводу песни: ни один из нас не знал, где ее сократить или что именно вырезать, да и какой в этом был бы смысл? Именно длина «Memories» передавала истинные эмоции. Нельзя убрать последнюю главу детективного романа только потому, что в нем прибавилось лишних двадцать пять страниц. Но тем не менее реальность такова, что это выкидывает вас с радийных плейлистов. Что, честно говоря, никогда не было для меня проблемой.

Треки становились длиннее, и это было вполне естественно: «Нет никакого смысла останавливаться, у нас еще не закончились идеи». Мы вовсе не затевали крупномасштабного аналитического исследования из серии: «О, я думаю, что мы должны сделать десятиминутную композицию!»

«Альбатрос», рассказ о трусости Малкольма, длится именно столько, хотя бы потому, что это все, что мы могли вместить в запись. Он заслужил такую длину. Ты позволяешь песне диктовать темп и время вместо того, чтобы пытаться овладеть ею, полностью взять под контроль и вылизать до ноты. Я нахожу такой подход удушающим, оскверняющим.

Это противно тому, каким образом, по моему мнению, человек физически и умственно работает. Когда мы садимся, чтобы расслабиться, или взволновать себя, и/или что-то еще, мы используем музыку в большей степени как фон для наших собственных бессвязных мыслей. Мы же даем вам нечто, подо что можно поработать, где вам не надо сосредоточиваться на отсчитывании ритма или думать, какие здесь танцевальные шаги. Это, скорее, пища для размышлений. Каждый раз, когда вы ставите что-то подобное, песня звучит иначе, вы как бы подходите к ней под другим углом, и вы не пойманы в ловушку отточенного совершенства.

Мне очень нравилась зона звукозаписи в Маноре. Как только я попадал туда и преодолевал все свои страхи и фобии, я мог работать там часами. Что бы мы ни делали, мы расходились по разным секциям, и у каждого человека было свое время, чтобы разобраться в себе, поработать в одиночку, а затем объединить усилия. Это было интересно. Вы входили в студию и слышали, как кто-то что-то пробует, или возится, или репетирует самостоятельно.

Что касается меня, то я не мог заставить себя засесть за все это, пока не наступала поздняя ночь. Все остальные чувствовали примерно то же самое, потому что на улице светило солнце, и это было очаровательное старинное поместье вроде замка, со многими акрами полей, чтобы по ним бегать, и всякими штуками, чтобы их исследовать, а еще – с дорожкой до паба длиной в три мили, и это очень весело. И старая каменная кладка, и игра в «лорда поместья», и вся эта еда и питье – я имею в виду, что ты ничего не мог с собой поделать.

С другой стороны, были крики Кита и понимание того, что Уоббл не может долго держать себя в узде. Он более чем способен покалечить Кита, который, по справедливости, вел себя как визжащий хорек. Уоббл замирал, обманчиво затихая, и я понимал, что из этого может выйти и что должен это остановить. Я глубоко убежден, что насилие ничего не решает. Ты не можешь допустить его на своем рабочем месте. Если кто-то переступает эту черту – не просто правило, а абсолютную величину, – они уничтожают сами себя.

В других случаях было очень весело. Например: пепельницы на струнах рояля! Я с детства очень люблю клавесинную музыку – что-нибудь такое, что можно увидеть по телевизору, какой-нибудь старый Бах или Бетховен, исполненный на оригинальных инструментах. Этот звук приводит меня в трепет. И вот я в студии, там стоит рояль, а я ищу металлические пепельницы, чтобы вызвать это звонкое металлическое жужжание. Какой прекрасный шум, гораздо более волнующий! И на клавишах рояля лишь локти!