Фуше, бледный от сдерживаемого гнева, хотел было скорчить презрительную мину, но мог пробормотать только несколько ничего не значащих слов, которые он закончил чем-то вроде сентенции, усвоенной впоследствии его наемными хвалителями и послужившей им для смягчения его преступлений:
— Я никогда не изменял ни своим друзьям, ни своим убеждениям.
Как будто подобный человек мог иметь каких-нибудь друзей и какие-нибудь убеждения! Увидев бесполезность предпринятого ими шага, трое депутатов вышли, охваченные негодованием»{835}.
Тогда же слишком поздно спохватившийся Карно в гневе задает Фуше вопрос: «Куда же мне теперь идти, предатель?» и слышит в ответ презрительное: «Куда тебе угодно, дурак»{836}. Виртуоз по части интриг, грязных политических плутней, надежно скрытый от любопытных взоров своей серенькой внешностью и таинственностью шпионских занятий, Фуше впервые оказался у всех на виду, возглавив Временное правительство. Впечатление было шокирующим. Даже самые злобные враги не смогли бы услужить Фуше больше, чем это сделал он сам, будучи президентом «комиссии пяти» в июне-июле 1815 года.
Фуше уверен в том, что он полностью контролирует ситуацию. Своей приятельнице Дельфине де Кюстин он пишет в эти дни: «Вам нечего бояться… Положитесь на меня — хотя мне и придется противостоять буре в одиночестве… Доверьтесь моему мужеству»{837}.
Каковы все же были реальные плоды «президентства» Жозефа Фуше?
Герцог Отрантский добился в стане союзников перемирия, а у Людовика XVIII — гарантий: отказа от репрессий и обещания реформ. На многих страницах своих мемуаров Фуше описывает свою деятельность в качестве «либерального» президента либерального Временного правительства{838}. Эти страницы заполнены мелочными и малоинтересными деталями. Фактически, что бы ни говорил Фуше, речь шла о капитуляции, и вся эта борьба за призрачные гарантии способна была лишь ненадолго отсрочить неизбежный финал.
8 июля 1815 года в Сен-Клу делегаты Временного правительства подписывают капитуляцию с Веллингтоном и маршалом Блюхером.
По настоянию Фуше «неприличное» слово капитуляция заменяют более пристойным — конвенция{839}. Один из пунктов конвенции, который, разумеется, не вносится ни в какие документы — это сохранение за Фуше поста министра полиции. Во время одной из встреч Фуше с Веллингтоном Фуше заводит речь о всеобщей амнистии. Находившийся там же Талейран говорит герцогу Отрантскому на это следующее: «Король представит вам полную и совершенную амнистию» и добавляет: «В то же время он предлагает вам министерство полиции. Вы его принимаете?» — «Да»{840}.
Как и надлежало верноподданному, герцог Отрантский отправился представиться прибывшему, наконец, в Сен-Дени королю. Эта историческая встреча могла бы кануть в Лету, по счастью, этого не произошло и история обрела еще один, поистине шекспировский сюжет.
Одновременно с Фуше и старинное аббатство, служившее усыпальницей многих поколений французских монархов, явился Шатобриан. «Вначале я вошел в церковь, — вспоминал знаменитый автор «Рене», — стена, смежная с монастырем, разрушилась; древний храм освещала одна-единственная лампада. Я вознес молитву у входа в подземелье, куда на моих глазах опустили прах Людовика XVI; сердце мое, полное тревоги за будущее, исполнилось глубокой благочестивой печалью, какой я, пожалуй, не испытывал никогда в жизни. Перед покоями короля никого не было; я сел в углу и стал ждать. Внезапно дверь отворилась, и в комнату безмолвно вошли порок об руку со злодеянием — господин де Талейран об руку с господином Фуше; адское видение медленно проплыло мимо меня и скрылось в кабинете короля. Фуше спешил поклясться своему повелителю, что будет служить ему верой и правдой; верноподданный цареубийца, преклонив колена, жал рукой, приблизившей смерть Людовика XVI, руку брата короля-мученика; клятву скреплял епископ-расстрига»{841}.
Беседуя с Людовиком XVIII, Фуше, по его словам, пытался побудить короля не распускать палаты, принять трехцветную кокарду в качестве национального символа и расформировать королевскую гвардию. «Одним словом, — пишет Фуше, — я хотел увидеть Людовика XVIII во главе… революции, и, таким образом, содействовать закреплению ее результатов»{842}. Фантастическое намерение, если оно, конечно, в самом деле существовало, остается мечтой… Все предложения Фуше, рассматривавшиеся в королевском совете, были отвергнуты, в то время как сам король заявил, что скорее вернется в Гартвелл[99], чем согласится их принять{843}.
Рассуждая о роли, сыгранной Фуше во время «Ста дней», Рэй Кабберли, специально исследовавший этот вопрос, замечает: Фуше, по всей вероятности, был архитектором реставрации, но он не был ее причиной: причина заключалась в силе обстоятельств. Все, что сделал Фуше, — это то, что он попытался найти наилучший выход из скверной ситуации{844}. Что же, в каких-то деталях Кабберли, возможно, и прав; можно спорить с ним, можно согласиться с его мнением. Но важно другое — признание того несомненного факта, что герцог Отрантский пытался определить судьбу страны, исходя из своих личных интересов. Жюль Мишле как-то сказал: «Люди жертвуют собою лишь ради того, что считают беспредельно великим. Для жертвы нужен алтарь, нужно божество…». Таким божеством для Фуше был… он сам. «Фуше во всем действовал только для себя»{845}. Себе в жертву он приносил Францию, свое Отечество, подчиняя все единственной цели — ничего не потерять лично.
Глава V
МАВР СДЕЛАЛ СВОЕ ДЕЛО…
Горек хлеб изгнания, и круты чужие лестницы. Данте
Смерть — венец наших неудач. Вовенарг
Вечером 8 июля 1815 года Людовик XVIII водворяется в Тюильри. Префект Шаброль, встретивший христианнейшего короля у городской заставы, произносит прочувствованную речь: «Сто дней, — говорит он, — прошло с тех пор, как ваше величество, провожаемый слезами и рыданиями народа, покинул столицу». Бурбоны во второй раз возвращаются на престол, а Фуше в пятый раз становится министром полиции. Старый «цареубийца» как к себе домой является во дворец и, кажется, не испытывает ни малейшего неудобства, очутившись в толпе шуанов, эмигрантов, ветеранов легитимизма. «Мужественная» готовность Фуше стать на сторону победителей сразу же получает самую лестную оценку. «Милостивый государь, — говорит, обращаясь к нему, брат короля, — вы видите, насколько я счастлив, насколько доволен; вступление (в Париж) было восхитительно и этим мы обязаны, по большей части, вам»{846}.
Вначале судьба как будто благоприятствует герцогу Отрантскому. Аристократы из Сен-Жерменского предместья, вроде принцессы де Водемон, отношения которой с Фуше, как уверяет мадам де Шатене, были в «высшей степени близкими»{847}, маркизы де Кюстин, графини де Нарбонн, осыпают похвалами «виновника» счастливого возвращения обожаемого монарха. Престарелый бальи де Крюссоль, больший роялист, чем сам король, в разговоре с графом Беньо заявляет: «Фуше спас всех нас после отъезда короля… и, кроме того, кто во Франции является врагом королевской фамилии? Якобинцы… а он (Фуше) держит их в своем кулаке. Теперь, когда он на стороне короля, мы можем спать спокойно…»{848}. «…Весь цвет Сен-Жерменского предместья: верующие и безбожники, герои и преступники, роялисты и революционеры, чужеземцы и французы — все без исключения тревожились об участи Фуше; все кричали в один голос: «Без Фуше король не будет знать покоя, без Фуше Франция погибнет; он уже столько сделал для спасения отечества, он один в силах довершить начатое». Из всех аристократок горячее всех отстаивала достоинства Фуше старшая герцогиня де Дюрас…Бонапарт нагнал на людей робкого десятка такого страха, что они приняли лионского убийцу за Тита[100]. Завсегдатаи салонов Сен-Жерменского предместья более трех месяцев величали меня несчастливцем, — пишет Шатобриан, — за то, что я не одобрял назначения любезных им министров. Эти несчастные раболепствовали перед выскочками; хвастаясь древностью своего рода, ненавистью к революционерам, неколебимостью своих принципов и своей нерушимой верностью, они обожали Фуше!»{849}. Но великосветские приятели и приятельницы — не единственная опора герцога Отрантского. Кроме поддержки со стороны обитателей Сен-Жерменского предместья, Фуше располагает куда более сильной поддержкой — поддержкой Веллингтона. «Фуше, — писал Бурьенн, — …был творение Веллингтона»{850}. Это мнение подтверждает, между прочим, и Паскье, который в своих воспоминаниях приводит фразу, сказанную по поводу герцога Отрантского герцогом Веллингтоном: «Это единственный человек, который может обеспечить покорность столицы, а следовательно, и всей Франции». Веллингтон лично убеждает короля «допустить его (Фуше) в совет»{851}. По его протекции Жозеф, действительно, попадает в Королевский совет. Но, помимо восторгов аристократических друзей, помимо могущественного покровительства «железного герцога», среди причин возвышения герцога Отрантского в 1815 году есть еще одна, отмеченная Бурьенном: «Фуше, — пишет он, — так благородно (!) служил в стодневное правление Бонапарте, что надо было наградить его службу»{852}.
