Упорное, превосходящее всякое вероятие сопротивление подданного воле суверена вызывает восхищение всех, кто не имеет причин пресмыкаться и раболепствовать перед императором. Герцог Отрантский может быть доволен, хотя как никто понимает, насколько он близок к пропасти, к той грани, за которой ни многознание, ни упорное запирательство уже ничего не значат, «по своему характеру, — писал о Фуше Сорель, — он принадлежал к разряду интриганов и злодеев, но партия жертв никогда не была его партией…»{605}.
Как всегда в случаях, когда обстоятельства вынуждают его действовать в нестандартной обстановке, он делает неожиданный ход. Ночью, после того как его в очередной раз посещают императорские посланцы, Фуше исчезает из Феррьера и тайно приезжает в Париж. На следующее утро, как ни в чем не бывало, он является в Сен-Клу. Наполеон принимает своего экс-министра на редкость приветливо, обнимает его, даже льстит этому человеку с тихим голосом, вкрадчивыми манерами и внешностью, которую не удается верно передать лучшим придворным живописцам. Лишь в конце аудиенции император «вспоминает» о своих письмах и требует у Фуше вернуть их ему. Разговор, состоявшийся вслед за этим, в мемуарах Фуше изложен следующим образом: «Государь, ответил я не дрогнувшим голосом, — я сжег их». — «Это неправда». — «Я должен был сделать это…» — «Убирайтесь…» — «Но, государь…» — «Убирайтесь, я вам говорю!»{606}.
Не успевает герцог Отрантский вернуться в Феррьер, как к нему вновь, и уже в который раз, является Бертье. Он сообщает экс-министру, что никогда еще не видел Наполеона в большем гневе, что император уверен в том, что Фуше разыграл его посланцев. Принц Невшательский умоляет, требует от Фуше подчиниться воле государя. Фуше непреклонен. «Более чем когда-либо, — пишет он в мемуарах, — я утвердился в мысли не уступать и тщательно сохранить неопровержимые доказательства того, что наиболее жестокие и инквизиторские меры, исполненные во время моего министерства, были настоятельно предписаны (мне) приказами, исходящими из кабинета и собственноручно подписанными императором»{607}. Если верить герцогу Отрантскому, в ответ на угрозы Бертье он произносит патетическую речь: «Пойдите к нему (Наполеону) и скажите ему, — заявил экс-министр, — что вот уже 25 лет я привык укладываться спать с головою на эшафоте… мне известна степень его (Наполеона) могущества, но я не страшусь его и, добавьте, что коль скоро он желает сделать из меня Страффорда[83], он волен поступить таким образом»{608}. Решимость решимостью, но в какой-то момент у Фуше сдают нервы. Император посылает ему коротенькую записку следующего содержания: «Господин герцог Отрантский, ваши услуги мне больше не угодны. В течение двадцати четырех часов вы обязаны выехать в свое поместье»{609}. Не эта ли записка Наполеона была той последней каплей, которая привела Фуше к мысли об эмиграции? Ответить на этот вопрос безапелляционным «да» или «нет» не представляется возможным. Сам Фуше в своих мемуарах пишет о том, что к решению покинуть Францию он пришел вследствие собственных рассуждений и уговоров своих друзей{610}. Правда, накануне своего отъезда из Феррьера Фуше все же передает какие-то бумаги в руки посыльных императора. Герцогиня д’Абрантес связывает это с приездом в поместье экс-министра префекта полиции Дюбуа. Император категорически приказал префекту требовать у Фуше «всех бумаг, которые дошли к нему от меня… Если он откажется… если откажется… тогда отдать его в руки десяти жандармов, отвезти в Аббатство, и, клянусь Богом, я покажу ему, что можно скоро оканчивать процессы…». Исполняя распоряжение властелина, Дюбуа прибыл в Феррьер. «Увидевши перед собой врага, или, лучше сказать, соперника своего, Фуше задрожал… Дюбуа изложил ему причину своего посещения… — Чтобы я возвратил ему заметки его, милостивый государь! — закричал Фуше и начал бегать по комнате как сумасшедший. — Чтобы я возвратил его заметки!.. А где прикажете мне взять их? Я сжег их, говорю вам!.. Я уже клялся в этом и поклянусь еще сколько угодно… Но у графа Дюбуа были предписания точные, определенные. С Наполеоном не смели шутить… Должно было повиноваться, и потому надобно было наконец произнести слово: Аббатство!.. Едва герцог услышал это слово, как мертвенный цвет покрыл его лицо, и без того уже серое… Граф Дюбуа думал, что с ним сделается обморок… Ноги его подкосились и он упал в кресла, совершенно уничтоженный… — Аббатство!., меня в Аббатство!., но что же он хочет сделать со мной?.. Нарядить суд, говорите вы? Он вскочил и опять бегал по комнате, как сумасшедший. Префект старался успокоить его и снова заговорил об отдаче бумаг. — Но… я повторяю вам, что они все уничтожены!., сожжены!.. Неужели думаете вы, милостивый государь, что я оставил бы у себя бумаги, которые могли когда-нибудь… мало погубить меня… развеять, испепелить… повести на виселицу моих детей, внучат, потомков до четвертого колена! И он беспрестанно бегал по комнате, ударяясь о мебели, сжимал руки и был в совершенном отчаянии… словом, никогда не видывали человека в таком ужасе. Префект сжалился над ним… Послушайте, — сказал он ему, — Я запечатаю какие-нибудь из ваших бумаг: ведь с вами, верно, есть какие-нибудь?.. Императору скажу, что вы не хотели показать мне ничего, и что Реалю останется только приехать и вскрыть печати. Реаль, кажется, вам друг… С императором страшно только первое движение… Ему надобно заснуть после своего гнева, и на другой день… не останется никаких следов… Успокойтесь, и все пойдет хорошо. Они в самом деле собрали множество бумаг самых незначительных, потому что других, кажется, и не было»{611}. Однако, даже обманув Дюбуа, герцог Отрантский не чувствует себя в безопасности. Решение убраться подальше от императора и императорского гнева приобретает конкретные очертания.
Прихватив с собой старшего сына и его наставника Антуана Жея, Фуше оставляет Феррьер. Путь взят на Лион. Неизвестно, какие чувства испытывает Фуше, приехав в этот город, но легко предположить, что они были не из приятных. Всевластный проконсул, «умиротворитель» Лиона во времена Конвента, могущественный министр Империи, он появляется здесь теперь гонимым, трепещущим странником. Получив бумаги, необходимые для выезда из Франции (экс-министр получает их благодаря протекции (!) генерального комиссара лионской полиции Мэйошо, своего бывшего секретаря), Фуше стремительно преодолевает оставшуюся часть пути и является в Италию неожиданно опасным гостем тосканской великой герцогини Элизы Баччиоки. Сестра Наполеона встречает добровольного изгнанника ласково. Чувство благодарности ей не чуждо. Она помнит об услугах, оказанных сенатором-министром двум ее любимцам; не забыла она и о хлопотах Фуше перед императором относительно передачи ей во владение земель Лукки и Пьомбино. В рекомендательных письмах, которыми Элиза в изобилии снабжает герцога Отрантского, экс-министр лестно именуется «общим другом». Но нервы «общего друга» напряжены до предела. Ему везде мерещится слежка. За ним, действительно, и денно и нощно бдительно следят армейские чиновники и полиция. Неподражаемый мастер полицейского сыска, «первостатейный шпион»{612}, из охотника Фуше превращается в травимую, преследуемую жертву. Он просыпается по ночам от страха: воспаленный мозг рисует картины одна другой ужаснее: «он окружен палачами, обезглавлен…»{613}. Положение Фуше настолько ложно, настолько невыносимо, что он решает покинуть Европу. В считанные часы в голове у Фуше вырабатывается план: он уедет в Америку — «общее убежище всех несчастных друзей свободы». Только там, в Новом Свете, он сможет вздохнуть свободно. Первоначальные шаги в осуществлении этого плана даются ему с чрезвычайной легкостью. Фуше без труда достает необходимые паспорта, приезжает в Ливорно, договаривается с судовладельцем. Из Ливорно предстоит переезд в Неаполь, оттуда — в Рим, а затем через Атлантику — в США. Но стоит Фуше ступить на корабль, как его буквально валит с ног морская болезнь. «Я почти лишился чувств, — пишет он в мемуарах, — и чуть было не умер к моменту, когда меня доставили на берег»{614}. «Одиссея» не состоялась… По возвращении во Флоренцию Фуше пишет униженное письмо императору. В нем он признается, что сокрыл у себя требуемые Наполеоном бумаги с единственной целью — иметь какие-то гарантии от возможных обвинений в свой адрес за деятельность на посту министра полиции. Однако, если император даст ему какую-либо охранную грамоту, он, Фуше, с готовностью вернет всю корреспонденцию{615}. Компромисс достигнут. Фуше получает просимый документ, а Наполеон — свою переписку.
