Наполеон Бонапарт делит Европу
между родственниками.
Раскр. грав. неизв. худ. Нач. XIX в.
Самого Фуше «эпидемия» титулований и наград не обходит стороной. 24 апреля 1808 года он становится графом Империи{501}. Однако роскошные, карнавальные одежды новой знати вызывают у него, человека так много на своем веку повидавшего, чувство глубочайшего презрения. Согласно этикету, министр полиции также принужден облачиться в пышную мантию и опереточный мундир. Неплохое «обрамление» для «апостола равенства»!
Сохранилось несколько парадных портретов Жозефа Фуше. При взгляде на них невольно возникает чувство, что человек, запечатленный на портретах, изображен в костюме с чужого плеча. Слишком нелепа эта роскошная мантия для узкоплечей, хрупкой фигурки, слишком странен великолепный, шитый золотом мундир для обладателя столь невзрачной внешности. Бывший член Конвента, лицом напоминавший кое-кому Марата, он походит в этой одежде на актера из второго состава труппы, подрядившегося выступить на сцене вместо приболевшего премьера. Однако даже в парадном мундире Жозеф остается верен себе: «Фуше, — замечает г-жа де Ремюза, — …носил вышивки и шнуры, доказывавшие его отличия, так, как будто он с пренебрежением к ним относился, и даже при случае посмеивался над ними…»{502}.
Жозеф Фуше
И все же неуязвимый для официальных почестей Фуше оказывается весьма и весьма уязвим, когда речь заходит о пожалованиях совсем иного рода. Как и у всякого человека, у министра полиции есть свои недостатки, свои слабости. Одна из них, которую невозможно скрыть, — его корыстолюбие. «Если он, — пишет о Фуше Бурьенн, — любил власть, то еще более любил богатство; а управление Министерством щедро доставляло ему через игры и другие скрытые сборы средства удовлетворять своим расходам и значительным приобретениям земель в Бри…»{503}.
Ему вечно нужны деньги. Он получает их от императора, он получает их через тайные, одному ему известные каналы секретных фондов, он получает их в виде арендной платы из его имений, он получает их с квартиросъемщиков, живущих в его домах. Как мифический Мидас, он обращает в золото все, к чему прикасается его сухая, цепкая рука. Ежегодный доход сенатора Фуше достигает 400 тыс. франков. Во времена Империи он становится миллионером, обладателем колоссального состояния, размеры которого определяются весьма приблизительно суммой в 14–20 млн франков{504}. По подсчетам Савари, интересовавшегося источниками богатства министра полиции, Фуше получал 90 тыс. франков в год, 30 тыс. франков в качестве сенаторского жалования; доход же Фуше от поступлений с его владений был равен 900 тыс. франков в год{505}. «Страсть к деньгам, эта ненасытная в нем (Фуше) жажда, — пишет Бурьенн, — преклоняла его перед всякою властью, какова бы она ни была… Фуше… обладавший огромным состоянием, — продолжает он, — беспрестанно думал о том, чтобы его увеличить…. Честолюбие распространить пределы своего поместья Пон-Карре не менее было в нем сильно, как у (Наполеона) честолюбие отодвинуть границы Франции»{506}.
Наконец-то Наполеону удается нащупать в этом непроницаемом человеке уязвимое место, обнаружить слабость, которую он надеется использовать в нужный момент. Намекая на склонность министра полиции приумножать свои богатства, Наполеон подтрунивает над ним, называя его «разбогатевшим якобинцем». «Я знаю Фуше, — говорит император, — он был и остался якобинцем, — но он стал разбогатевшим якобинцем, а мне только этого и надо»{507}.
К 1808 г. относится внезапное возникновение тандема Фуше — Талейран. За год перед тем Талейран получил отставку и был заменен на посту министра иностранных дел бесцветным и исполнительным Шампаньи. По словам Фуше, опала Талейрана была связана с разногласиями, возникшими между ним и Наполеоном по поводу испанских дел{508}. «Утрату» Талейраном портфеля министра иностранных дел император компенсировал, назначив его великим вице-электором. Тогда «Фуше это дало повод для злого каламбура: по-французски слова вице (vice) и порок (vice) пишутся и произносятся одинаково: «Се le seul vice qui lui manquai» — «это единственный порок, которого ему недоставало»{509}.
1808 год стал годом испанской авантюры Наполеона Бонапарта. Испанские Бурбоны, по выражению Фуше, «самые смиренные префекты» Наполеона, должны были «уступить» свой трон его старшему брату Жозефу Бонапарту. Фуше, как это не раз уже случалось, предстояло «просветить» общественное мнение относительно политики Франции по ту сторону Пиренеев. «Вы увидите в «Монитере», — писал император Фуше из Байонны 1 мая 1808 года, — какое направление следует придать газетам. Однако вам не стоит… хвалить князя Мира[77], чье управление привело к возмущению всей Испании…»{510}.
Талейран
Пока Наполеон устраивал в Байонне комедию двойного отречения (Карла IV и Фердинанда VII), «транспортировал» Жозефа в Мадрид, громил испанские войска при Сомосьерре и английские — во всех прочих местах, в Париже происходили удивительные метаморфозы. Вечно враждовавшие и ревниво следившие за успехами друг друга, Фуше и Талейран неожиданно круто переменили свои отношения.
Первая конфиденциальная встреча экс-министра с министром полиции произошла в деревенском домике архивиста Министерства иностранных дел Отерива в Баньо. Затем «друзья» встречались у принцессы де Водемон, аристократической приятельницы Фуше, и в особняке камергера императора г-на де Ремюза. Все эти встречи случайны, и в обществе их почти не замечают. Но вот 20 декабря 1808 г. Фуше является собственной персоной на один из блистательных приемов князя Талейрана во дворец на улице Сен-Флорентен. Присутствующие изумлены. «Никто не мог поверить своим глазам, — свидетельствует Паскье, — особенно, когда они (Фуше и Талейран), взявшись за руки, принялись прогуливаться из одного зала в другой в течение всего вечера»{511}. По авторитетному мнению Жана Тюлара: «Сенсационное примирение Талейрана и Фуше было вызвано их опасениями перед невероятным расширением наполеоновской империи и политикой, которая более не соответствовала логике Революции»{512}. Вывод Тюлара, как будто, подтверждают и мемуары самого Фуше. В них, рассуждая об испанской проблеме, Фуше пишет о том, что не раз предостерегал Наполеона от опрометчивых поступков в отношении Испании. Он говорил о том, что император недооценивает национальный характер жителей Пиренейского полуострова, что Испания может превратиться в «новую Вандею», что, кроме всего прочего, испанский проект Наполеона легко может оказаться ловушкой, которой не преминут воспользоваться враги «великой империи» в Европе… Все увещевания Фуше, если они, конечно, были, — напрасны. «Вы истинный министр полиции, — холодно замечает император, — который ни во что не верит и не ждет ничего хорошего… что касается моей внешней политики, сделайте милость, не вмешивайтесь в нее; предоставьте ее мне…»{513}.
«Это было, — писал о «Метаморфозах» 1808 г. Ю. В. Борисов, — выражением серьезных антибонапартистских сдвигов в кругах крупной буржуазии и новой аристократии, напуганных авантюризмом «корсиканца», недосягаемой мечтой которого являлось мировое господство»{514}. Кажется, известный историк несколько преувеличил значение этого события. Но что же в таком случае произошло на самом деле?
