Осенью — зимой 1806/1807 г. впервые явственно обозначились насторожившие Фуше симптомы. «Победы» Наполеона при Пултуске и при Эйлау не привели к окончанию войны. Страшная, кровопролитнейшая битва при Эйлау (8 февраля 1807 г.) стоила Наполеону 20 тыс. человек, но не переломила ход кампании в пользу «вечного победителя». «В сражении при Прейсиш-Эйлау, — справедливо замечает А. З. Манфред, — не было победителей: были только мертвые, раненые и чудом уцелевшие, смертельно измученные люди»{480}. Французская армия утопала в грязи, страдала от холода, от недостатка продовольствия, основательно увязнув в Польше. «Суровость зимы, трудности, связанные со снабжением (армии)… безудержная храбрость русских, — вспоминал камердинер императора Констан, — сделали эту кампанию (1806/1807 г.) особенно тяжелой… для завоевателей, привыкших к стремительным победам»{481}. Сам Наполеон извещал верноподданных только о триумфах в то время, как отдельные его письма проливали свет на истинное положение французских войск в Польше. Наполеон — Фуше, Остероде, 27 февраля 1807 г.: «Распространите следующие сообщения по официальным каналам. Они (сообщения), однако, правдивы (!). Распространите их сначала в салонах, а затем поместите их в газеты, сообщите о том, что русская армия значительно ослаблена, что некоторые из полков уменьшились до 150 человек… что русская армия требует заключения мира и обвиняет некоторых сановников в том, что они подкуплены Англией и продают русскую кровь за английское золото»{482}. Не требовалось особого ума, чтобы понять, о какой армии в действительности идет речь.
«Между тем в Париже, — вспоминала г-жа де Ремюза, — настроение становилось все более и более грустным. В бюллетенях печатались только неясные сведения о кровавых сражениях и незначительных результатах. Не трудно угадать на основании нескольких слов о суровости зимы и о климате той страны, где происходила война, о том, какие препятствия приходилось преодолевать нашим солдатам и какие страдания они переносили… частные письма, очень сдержанные, — так как иначе они не могли бы дойти до своего назначения, отличались тревожным и грустным настроением»{483}.
Фуше ведет себя в этих обстоятельствах так же, как в пору Маренгской кампании 1800 года. Правда, он исправно информирует Наполеона о растущем разочаровании его режимом в Париже и в провинции. Но он не делает практически ничего, чтобы хоть как-то нейтрализовать пагубный для престижа императора дух недовольства. Фуше выжидает, провести императора трудно: сама подозрительность Наполеона в отношении Фуше обостряет его наблюдательность. «Он (император), — замечает Савари, — написал суровое письмо министру полиции, замечая, что с его стороны была допущена небрежность, так как не существует причины для такого недоверия (императору), или что он даже дал полную волю для этого недоброжелательства, которое всегда готово воспользоваться тем, что направлено в ущерб власти государя»{484}. Фуше немедленно нашел козла отпущения. Им, по донесению министра, оказался генерал Дефранс[74], чье письмо к тестю, описывавшее настоящее, плачевное положение дел в Польше, стало известно в обществе и вызвало нежелательную для Наполеона огласку{485}.
За мнимыми победами императора, наконец, последовала победа настоящая. При Фридланде 14 июня 1807 г. французская армия разгромила русскую армию генерала Беннигсена. «Под Фридландом, — пишет Савари, — мы захватили много пушек, взяли в плен четыре или пять тысяч человек, и это, не считая пятнадцати-двадцати тысяч раненых, также попавших к нам в руки»{486}. «При Эйлау Император не мог сказать: я победил; но под Фридландом победа решительно возвратилась к своему любимцу»{487}. Подписание мирного договора и союза с Россией в июле 1807 г. все расставило по своим местам. «Русский союз, заключенный в Тильзите, так же, как триумфы двух бессмертных кампаний, которые ему предшествовали, — вспоминал Меневаль, — довели могущество и славу императора Наполеона до крайних пределов»{488}. Но и здесь, в Тильзите, на вершине славы, в «апогее величия»{489}, Наполеон помнит о Фуше. 3 июля 1807 г., он пишет ему в Париж, и «верный» Фуше получает от императора новое задание: «Проследите за тем, — пишет властелин, — чтобы ни прямо, ни косвенно не говорилось более ничего враждебного России. Все побуждает верить в то, что наша система будет связана с этой державой прочными узами»{490}.
Вернувшегося в столицу повелителя льстиво приветствует, наряду с другими сановниками, и Фуше. По заказу министра полиции, который он, впрочем, «забывает» оплатить, поставлена опера Лесюэра «Триумф Траяна», пропитанная самой низкопробной лестью{491}. Прототип героя спектакля легко узнаваем. Музыка оперы восхитительна, но лесть настолько груба и чудовищно нелепа, что сам чествуемый герой не выдержал и покинул зал до окончания представления. Справедливости ради заметим, что многим, в отличие от императора, опера понравилась. Побывавший на спектакле офицер Великой армии Жан-Батист Баррес писал о том, что это была «типичная пьеса, полная намеков на только что завершившуюся кампанию. Красота темы, блеск декораций, пышность костюмов, грациозность танцев и балета наполнили мою душу восторгом. Когда Траян появился на сцене в триумфальной колеснице, влекомой четырьмя белыми конями, тысячи лавровых венков были брошены из центра зала и все зрители увенчали себя ими, подобно множеству Цезарей. Это была великая ночь и чудесный спектакль»{492}.
«Император не был обманут этим проявлением верности со стороны министра (полиции), — писал Савари. — …Император более не доверял г-ну Фуше; но он оставил его в должности (министра) и не потребовал у него никакого отчета»{493}.
Весной 1808 года на людей, близких к Наполеону, обрушивается поток милостей императора французов. Ордена, звания, громкие придворные титулы отмечают истинные и мнимые заслуги многочисленных баронов, графов, герцогов Империи[75]. В полицейском бюллетене от 16 марта 1808 г. сообщалось: «Во всех клубах и в Париже вообще не говорят ни о чем ином, кроме как о новых титулах и наградах»{494}. «Император восстановил, — вспоминал Лас-Каз, — титулы кавалера, барона, графа, герцога и даже князя…. Наполеон не забыл воскресить и ордена. Он награждал ими таланты и отличия всех родов, и чем более награждал, тем более дорожили этою наградою. — «Желание получить крестик Почетного легиона, — говаривал Император на острове Св. Елены, — возрастало беспрерывно и обратилось наконец в какую-то неукротимую страсть»{495}. Разумеется, мероприятия Наполеона, связанные с возрождением старинных титулов и званий, приветствовались далеко не всеми французами. «Народ громко протестовал против титулов и орденов, — вспоминал наполеоновский офицер Эльзеар Блез, — …после того, как они отобрали их у тех, кто обладал ими, — негодовали плебеи, — …суровые республиканцы… стали камергерами… пэрами Франции… без малейших церемоний сменив звание гражданина на титул господина герцога или его светлости»{496}. Кое-кто из экс-революционеров, удостоившись пышных титулов, «проявлял довольно глупую гордость». Сделавшись принцем, «очарованный отличиями»{497} Камбасерес «величественно» поучал своих родственников: «при других называйте меня Ваше Высочество. Среди своих можете называть меня Монсеньор»{498}. Фуше не может удержаться от соблазна поиздеваться над бонапартистской знатью. «Имена новых герцогов, — «простодушно» докладывает он императору, — истолковываются на разный манер. Приверженцы Бурбонов находят большое сходство между словами Виченца и Венсен[76]»{499}. Поскольку император щедро, направо и налево, раздает короны своей многочисленной родне, 29 апреля 1808 г. министр полиции сочиняет бюллетень на злобу дня, гласящий: «Говорят, что император передал Испанское королевство королю Неаполитанскому, королевство Неаполитанское — королю Голландии, королевство Голландское — великому герцогу Бергекому, королевство Португальское — сенатору Люсьену»{500}.
