Паша вообще был везуч и удачлив. Он был рекордсменом области по прыжкам в высоту. Прыгал он стилем «волна». Нынешняя молодежь вообще, наверное, кроме «фосбюри-флоп» никаких стилей прыжков в высоту не знает. Ну еще «ножницы», на школьной физкультуре. А ведь до флопа была «перекидка», в которой был силен Валерий Бру-мель, а до того «перекат», а еще раньше вот эта самая «волна».

Больше двух метров «волной» едва ли можно взять. Зато это самый красивый способ прыжка. Разбег прямой. Прыгун переворачивается волной над планкой.

Паша Малинин носил очки, и они придавали дополнительный шарм его лицу. Лицо казалось умным и выражало готовность сострить или услышать смешное. Малинин был незаурядным рассказчиком. Говорил он только о смешном, во всяком случае, то, о чем он говорил, было смешно. У него были смешные паузы, когда он замирал, шевелил губами, подыскивая самые смешные слова, делал легкие пассы руками, и в целом не только лицо, руки, все его тело без слов говорили, орали и шутили:

— Разве то, что я сказал, не смешно? Ну тогда сейчас еще скажу, обхохочетесь.

Однако роль, которую он играл, была не откровенно клоунской, ролью ведущего. Он не был и жаден, умел слушать не перебивая, умел комментировать услышанное, усмешняя его одним едким, точным словом. Или жестом.

Паша работал в редакции газеты «Крымская правда» и учился на журналиста в МГУ, на заочном. Его увольняли, когда он попадался на пьянстве, а пил он непрерывно, и он уезжал в Иваново, где его тоже хорошо знали и где он тоже работал в редакции. Через некоторое время он и там попадался на пьянке или драке, его увольняли оттуда, и он возвращался в Крым.

Когда Борис Серман не мог, был болен или еще что, заседание лито вел обычно Малинин. Нам он был другом, собутыльником, а не наставником. Он, между прочим, и сам писал стихи. Конечно же, как многие в Крыму, в стилистике и лексике Александра Грина.

Странный человек из Зурбагана

К нам вчера явился чуть живой.

Он пропах соленым ураганом

Крепким ромом, рыбьей чешуей.

И поникла стриженная строго

У него седая голова.

И, остановившись у порога,

Он сказал нам странные слова.

Над проливом Кассий ходят штормы,

Рвутся снасти, гибнут корабли,

Потому что здесь, у вас за шторами,

Завелись усталые врали…

Не только не хуже, но, пожалуй что…

Я часто заходил к нему в редакцию. Поговорить. Он был отзывчив на любую тему, замечательный собеседник.

Один маститый областной писатель даже вывел Пашу в роли пустого зубоскала в своей повести под фамилией Мальчиков.

Как-то захожу, а Малинин сосредоточенно пишет. Новый рассказ. Обычно в его рассказах очень даже фигурировали девушки без комплексов с прохладными на ощупь бедрами, что было в меру революционно.

А тут он писал о парне, мужчине. «Юра Левин» — так просто и назывался рассказ.

— Боюсь забыть детали, — сказал мне Малинин, — вчера встретил чувака, ну я тебе скажу типаж. Я таких в жизни не встречал.

— Ты уверен, что его Юра Левин зовугг?

— Ну в общем в паспорт-то я ему не глядел, но вроде да, уверен.

— А не Юра Горин?

— Точно, точно, Горин, конечно, Горин, а не Левин. А ты откуда знаешь?

И стал переписывать имя в заголовке рассказа.

— Юра — друг мой, хотя и не самый близкий, но да, парень особый. А зачем ты имя исправляешь? Пусть бы был Левин.

— Нет, Родос, это важно. До конца рассказа важно точно знать, о ком ты пишешь, линию держать, ориентир. Потом, когда написал, можно и переименовать.

Может, здесь сделать паузу и о Горине написать? Ружье-то уже повешено.

С Юрой Гориным меня Валек Довгарь познакомил, они в одном дворе жили.

Юра был, во-первых, мастером золотые руки. Все, что угодно.

Особенно радиотехника. У него дома, а жил он в одной небольшой комнатке, туалет во дворе, была как бы радиомастерская. Он без глушки слушал какие угодно голоса. По лагерному опыту знаю, что за анекдоты, вопреки известным анекдотам, не сажали, но вот тех, кто слушал вражеские голоса и особенно кто распространял потом гнусную клевету на страну самых счастливых детей на свете, сажали и помногу. Сам таких встречал. Так что Горин постоянно жил под статьей.

Юра не только был, но выглядел как человек не вполне здоровый. Не адекватный. Не в такой мере, как Билл, а как бы уже с диагнозом.

Когда, а это было редко, он выходил на Пушкинскую прошвырнуться, как тогда говорили, народ расступался, а дамочки шарахались. Среднего роста, дистрофично худой, голова сутуло торчит почти прямо вперед. Длинные волосы гладко зачесаны назад. Такую прическу тогда никто не носил. Не редко кто, а никто. Кроме Горина. Всегда во всем черном. Дешевый черный костюм, черная рубашка без галстука или свитер. Напряженный взгляд, и по всему виду своему не наш, не советский. На плакатах таких не рисуют. Его неоднократно останавливали менты, он походил на сильно пьяного или после большой пьянки…

Но он не пил. Совсем. Принципиально.

Он вообще все делал принципиально. Один эпизод об этом.

Ближайшим другом Юры был отнюдь не я, но мой соученик по школе и классу Вова Кокорев. То-то мы изумились, когда узнали, что оба Юру Горина знаем. Как-то Кокорев надолго завербовался, продал свое тело за малые деньги. Пришел к Юре прощаться. Принес пузырь водки.

— Ты же знаешь, Вова, я не пью.

— Конечно, Юра, знаю и уважаю тебя за это. Но видишь. Юра, это особый случай. Я уезжаю надолго. Минимум на три года. Опасность большая. Могу погибнуть. Больше не увидимся. Я хочу с тобой всерьез попрощаться. Ты мой лучший друг, я хочу чтобы на прощанье ты выпил со мной стакан водки в честь нашей дружбы, из уважения лично ко мне.

Юра подумал, как всегда опустив голову к коленям:

— Хорошо, наливай стакан водки. Если ты оцениваешь нашу дружбу в стакан этой дряни, то она стоит того, я выпью. Но это все. Больше ко мне ни ногой. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Ты нашу дружбу так дешево в стакан отравы оценил и продал, нет больше дружбы!

И выпил. Мне эту историю рассказывали оба. Кокорев плакал: ах, дурак я, дурак, а Горин — как всегда: обдуманно, ответственно, с пафосом.

Девушки у Юры были. Он их даже свободно менял, но говорил о них отстраненно, называл «дамы». Подержанного такого вида, я видел двух.

Мало читал, но, как многие такого образа жизни люди, запоминал прочитанное хорошо и к месту. Иной раз в общем разговоре, а Горин отнюдь говоруном не был, вставлял цитату, всем, вроде бы, знакомую, но в ином изложении, народ замолкал в недоумении.

— Все вы (пальцем нас обводил) потерянное поколение.

Ну в общем, да.

Где бы он ни работал, его очень уважали. Ценили. Образование какое-то бросовое, чуть ли не два всего или четыре класса, но он и в чертежах рубил, вообще во всем сложном разбирался на инженерном уровне. Получал больше среднего, с его капризами считались, не торопились за внешний вид увольнять.

Он не был легко заменимым, как требовалось при социализме.

Мог починить, за что уже никто не брался. Работал года два на одном заводе. Зарплата, премии — не разживешься, но и с голоду не умрешь. Все в порядке. Но Горин написал заявление об увольнении. Черновик мне показывал. Воспроизвожу по памяти.

Тра-та-та Директору того сего

От такого-то рассякого-то слесаря максимального разряда

Горина Юрия

ЗАЯВЛЕНИЕ

По дошедшим до меня сведениям, станок, на котором я работаю (ДИП-хрип 178), за час работы потребляет электроэнергии на сумму семнадцать целых шесть десятых. Масло, которое необходимо для работы этого станка, стоит восемь и три сотых за одну смену. К этому следует добавить деньги, которые расходуются на ежедневную протирку, подмывание и профилактику, средства на еженедельную чистку, на ежемесячный осмотр, на ежегодную инспекцию и наладку. Трудно в рублях выразить сумму средств, необходимых моему станку для исправления неизбежных поломок и, еще более, на капитальный ремонт. Суммируя, я вычислил, что общая сумма расходов станка за одну рабочую смену работы составляет двадцать три и восемьдесят одну сотую, что в два с половиной раза превышает ту сумму, которую вы платите мне за работу на этом станке. Считаю этот факт оскорбительным для моего человеческого достоинства и позорным для меня самого. Не могу согласиться считать себя лишь мясокостным приложением к железной машине и по причине изложенного прошу уволить меня по собственному желанию. Остаюсь…