Кроме постоянных двенадцати — пятнадцати человек заходили в лито и гости. Из учителей в основном, хотя заглядывали и пролетарии. Как-то стал приходить довольно молодой еще директор школы. По фамилии Чернов. И сразу все его полюбили и стали стихи его хвалить. А мне как раз стихи его не нравились. Тем более что целую подборку его стихов сразу же опубликовали. А меня хвалили, хвалили, с кем только из великих не сравнивали, но печатать отнюдь не торопились. Нравилось мне только одно, которое и все остальные называли лучшим, и его-то, кажется, не напечатали. Секса все еще не было, в том числе и в поэзии. Помню до сих пор.

Была ты как полоска берега.

А я куда-то мимо плыл.

Не разглядел, что ты — Америка.

И, как Колумб, тебя открыл.

Но повторился давний случай

Неправедливости и зла —

Пришел Америго Веспуччи,

Его ты имя приняла.

Возражения вызвала только строчка несправедливости и зла. Предлагали даже изменить, так, например: «и справедливость верх взяла».

После нескольких встреч знакомства привел Чернов нас всех к себе домой. Бедненькая квартирка одинокого человека. На стене под стеклом домашняя работа ученика четвертого класса. На вопрос: «Кто такой Буденный?» — он бойко написал: «Конь Ворошилова». Ну да, конечно, буланый, буденный. Мы посмеялись и незаметно сильно напились. И тут пришел еще какой-то незнакомый человек, а мы уже нетвердо держимся в седле, он нас всех беззлобно и даже несколько завистливо оглядел и охарактеризовал ситуацию, видимо, так, как привык:

Ну, я вижу, у вас все в порядке:

Хрен на грядке,

Ворошилов на лошадке.

Не помню другого случая, чтобы я так смеялся. До потери сознания. Чуть не умер.

Иногда руководить нами приходил доктор медицинских наук, профессор по сифилису Анатолий Ильич Милявский. Корифей. Штук двенадцать или пятнадцать книжек своих нетленок опубликовал, и я, подгоняемый несносным любопытством, почитал. Не все и ни одного до конца. Может, он венеролог классный, но как поэт — не гений. Внешне он не был похож на нашего Сермана. Ростом, общей массой — вроде лагерного стукача Залюбовского. Но это ерунда. Наш Борис Серман был фронтовиком, вежливым человеком, никогда не смеялся, даже не иронизировал над чужими стихами. Самая худшая его оценка была:

— А вы, молодой человек, случайно не рисуете?

Милявский был барином от поэзии. Барином областного уровня. Боговал. Он не говорил — поучал. Щедро рассыпал мудрости социалистического реализма. Единство палитры, заявленное в первой строфе ружье должно убить читателя в последней. (Есть фразы, сами по себе неплохие и не глупые, но затасканные до того, что становятся занозами в мозгу. Фраза Чехова о ружье как минимум не универсальна, сверьтесь со статьями Набокова о Гоголе. Но куда хуже чеховской фраза Толстого о Леониде Андрееве. Хороший, тонкий писатель. Чехов, Бунин, Куприн… Андреев — он из этого ряда. Много ли таких? Но его же сейчас никто не читает. Потому что Лев Николаевич прибил его к доске позора словами: «Он пугает, а мне не страшно».

— Ты читал Андреева?

— Это того, что пугал Толстого, а того не взяло?

Действительно, зачем такого читать. А Толстой еще о Шекспире дурно говорил. Ставил ему в пример «Хижину дяди Тома». Знаток-нравоучитель.)

Милявский не анализировал стихи, даже их не комментировал, он говорил раз за разом о тех цензурных барьерах, которые отличают отечественную поэзию от мировой. Он целовал каждый замок, любовно поглаживал каждый запор, добрым словом поминал каждый запрет. С восторгом. С восторгом и умилением.

Почему я это вспомнил? Мало мне в жизни подобной чушью мозги забивали? Милявский ругал Булата Окуджаву, не менее получаса пинал и распинал его запретами. Общий его вывод: хотите по молодости и глупости слушать его, это можно, но это не поэзия, в нашем высокосоветском смысле слова, а низость одна.

Впервые об Окуджаве я услышал, может и без песен, только имя, еще в лагере. Текст был благожелательный. Общая оценка — наш. По эту сторону от советской власти. В лагере редко о ком говорили хорошо. Только о недоступном: Пушкин, Америка, Хемингуэй.

А о современниках? Всех поголовно одним дерьмом мазали. И вдруг об Окуджаве — тепло. Наш.

А для Милявского ровно наоборот — чужой. Я моментально озлился. Не знаю, как в сифилисе, но в поэзии, я имею в виду именно мировую поэзию, а не ее гнойный аппендикс — поэзию социалистического реализма, Анатолий Ильич мало что понимал.

Булат Шалвович Окуджава давно умер. В молодости мы его песни пели, горланили едва ли не каждый вечер. Я и до сих пор не менее тридцати на память помню.

Не все его любят и по-разному, не все разделяют мнение, что он гений, но имя известно всем, статьи, книги о нем, миллионы людей поют его песни.

Он Милявского не упоминал, не знал.

Зато этот поэтический барин таврического разлива своей идеологически выдержанной бредятиной его имя беспокоил. Кто теперь Анатолия Ильича помнит?

Может, жив еще спасенный им венерический больной.

Нет на земле людей, кто хоть бы единую строчку из стихов А. И. наизусть помнили.

Паша Малинин

И я начал писать стихи. Никакого вдохновения у меня не было. Я и не знаю, что это. Понимаю, что сам себя предаю, но подозреваю, что никакого вдохновения не только у меня, но и на свете не существует. В природе. Сейчас на Брюсова как бы стесняются ссылаться, но фигура значительная, и он писал, что литература — род работы, которой можно научиться. Есть и литинститут, правда отдача невелика. Вот и Юрий Олеша писал под лозунгом: «Ни дня без строчки». Иными словами: какое вдохновение? Работать надо. Бальзак, Золя, которых я не очень люблю, или Аксенов, Фолкнер, мой любимый, написали десятки романов. Вдохновение их не отпускало? А Толстого? Тургенева? Шекспира? Месяцами, годами тяжко работали, палец отвалится от руки столько написать. И все время в состоянии вдохновения, что ли? Художники, композиторы чуть ли не сутками работают, вдохновения не ждут. А если им еще платят за это — рабочий день по двенадцать — четырнадцать часов подряд.

Постичь феномен вдохновения.

Бывает, идешь куда-то, взмок, вспотел, или едешь на работу в троллейбусе, и приходит какая-то неординарная мысль научного характера или вот поэтический образ, нужно бы не забыть, записать…

Так это и есть вдохновение?

Тогда можно договориться, что у меня сейчас вдохновение в туалет сходить.

Нет, я свои первые в жизни стихи стал писать по двум совершенно нормальным человеческим причинам.

Во-первых, перезнакомившись со всеми в лито и поговорив с каждым, я пришел к выводу: совершенно нормальные, ничуть не выдающиеся, но чуть выпендрежные парни (хотя были и две девушки), ничуть не умнее меня. Без оригинальности в образе действий и мыслей.

Ничего они такого не могут, чего бы я не смог.

Стихи пишут? Где тут у вас бумага и ручка, дайте и мне попробовать.

Была и другая причина. О ней подробнее. Сложилась небольшая группа ребят, с которыми мы иногда, например после вот этих заседаний лито, ходили по ночному городу до двух — четырех часов ночи. Они задавали вопрос, я рассказывал. Про аресты, этапы, лагерь. Тогда я все чуть ли не по часам, по минутам помнил, массу подробностей, не надо было напрягаться. Постоянными в этой группе были только двое, тот же Владик и Паша Малинин. Да, Павел Малинин, еще один друг дорогой.

Был высок ростом и, что тут говорить, просто по-мужски завидно красив. Удачлив в любви невероятно. Девки таких красавчиков на разрыв любят, лишь бы внимание обратил, а он с удовольствием обращал. Пожалуй, до успехов моего сына он-то и был самым главным девичьим губителем-соблазнителем из всех, кого я знал.