Зато если на всю жизнь, жена, жена-мать, жена-подруга, жена-любовница, то у каждого своя жизнь, и не лезьте во внутренние дела друг к другу.

По-моему, лучше всего Люся смотрелась как раз не в невинной пушистой юности, тогда как раз она была не лучше, чем средней, а гораздо позже. После рождения сыновей. Фигура ее оставалась все еще полудетской, худенькой, спина еще не налилась бабьим жиром, но зато грудь перешла в другую весовую категорию, и в лице появились уверенность, а с нею признаки былой красоты, которой никогда в реальной жизни и не было.

Однако все это мимо цели, как и первый разряд по спортивной гимнастике, все это не главное.

Какие-то стыдные мелочи. Пустяки.

А самое главное вот что: моя Люся — это моя любимая Люся, моя желанная Люся, моя единственная на всю жизнь жена — Люся. Единственная мать единственных моих двух сыновей. Самая секси из всех в мире. Пошли к черту, дураки (цитата).

Она никогда не была изобретательной и ненасытной, зато была добра, понятлива и податлива и безотказна. У нее никогда не болела голова.

Мне как раз именно этого было и нужно.

Когда мы с ней познакомились, ей не было шестнадцати, и она была невинна. Через два года, как только ей исполнились необходимые восемнадцать, мы поженились. Жена Петра Васильевича Таванца, бывшая балерина Елена Иосифовна, выслушав историю нашей любви, сказала:

— Ну что же, самый правильный путь. Воспитал и женился.

Она изумительно тихо спала. На моем плече, всю ночь ни разу не шевелясь. Ни звука. Даже сопения. Младенческий уютный запах. Мы прожили с ней в законном браке больше сорока лет, и я до сих пор ее люблю. Можно только позавидовать.

Я сам себе и завидую. Пожалуй, эта самая большая моя удача в жизни.

Неожиданно у нее оказался хороший вкус. Вкус — дело тонкое, почти как Восток. У кого хороший? Как узнать? Где критерии? Ее одежду, манеру одеваться, подбирать одни вещи к другим часто хвалят. Но главное, это, конечно, то, что она покупает себе то, что нравится мне.

И больше того. Мне нравятся или не нравятся тряпки сами по себе, как картины в музее, а она видит их на себе, иными словами, если между нами из-за шмоток нет согласия, а это случается редко, то в большинстве своем она права.

Берегиня

Если одним словом оценить, охарактеризовать мою Люсю как человека, то это слово будет: доброта!

Чуткость, внимательность, заботливость и доброта. В одно слово не получилось, но это как бы и есть одно слово. Я знаю единственного человека — женщину, которая Люсю не любит, и знаю почему. Но в основном, но в целом, куда я ее только не водил, с кем не знакомил, а иногда это были подлюки, исключительные мерзавцы, вплоть до подонков, или наоборот — академики, все проникались к ней если не любовью, если не уважением, то простым теплым чувством. Если же говорить о людях хороших, моих друзьях например, то все без исключения мои друзья и научные руководители очень любят Люсю, иногда больше, чем меня. Она излучает. Светится. При этом она вовсе не безответная, убогая — очень даже ответная, но доброжелательность ее, присматриваться не нужно, хорошо видна. Она помогала, да и до сих пор помогает многим людям. Допускаю, что это не редкость. Но Люся помогала действенно, не только советом, мы все из Страны Советов, что-что, а за бесплатным советом дело не встанет. Если, например, собирался пикник, большая компания, никто не назначал, но все знают: если Люся здесь, все будет учтено. Ответственно могу сказать, что главная ее человеческая черта, определяющая ее как человека, — это исключительная надежность.

Я сам из тех, кто старается на всякий случай соломкой подстраховаться. Плановых несчастий так непропорционально много на мою долю выпало, и серьезных, что хоть мелких неожиданностей не хочу. Трудно, но я стараюсь. Хорошего мне по капле отпущено. Так что все предусмотреть, часовых расставить, патроны раздать. Хорошего не жду, если случилось — радуюсь. Хорошая новость для меня, когда нет новостей. Не люблю телеграмм — носителей неприятных, страшных новостей. Не живу — обороняюсь от жизни. За те участки, где Люся, я не беспокоюсь, сама все сделает, предусмотрит, предвосхитит, если надо, сама грудью на пулемет ляжет. Среди сотен ее ласковых кличек есть и такая: «семейный Александр Матросов» («Властелин огненных рек»).

Как-то еще до поступления в университет я у нее, совсем юной, спросил:

— А если придется, и я буду весь белый свет из пулемета поливать, ты мне ленту подавать будешь?

— Конечно! — сказала она.

Я уже назвал себя любителем соломку расстилать. И в этом смысле для меня Люся мой персональный стог соломы. Все мое ношу с собой. Говорят, когда-то задолго до моего рождения для таких жен на Руси было специальное слово: берегиня.

Вот — берегиня!

Что, не совпадает с тем, что я написал о Люсе в первых словах этой же главки?

Ну, извините!

Умница

Я мог бы рассказать про Люсю много, десятки, да пожалуй что ближе к сотне смешных историй, про нее, про нас с ней. Но не могу. Деликатность не позволяет. У меня с этим качеством напряженка, но тут родственники, дети. Они взрослые, но мудрено понять правильно. Только два скромных эпизода.

Приехали мы, уже муж и жена, в Симферополь на студенческие каникулы, ходим, гуляем, сели в садике поразговаривать. Подошел милиционер, постоял напротив метрах в десяти, подошел ближе и вежливо напоминает:

— Молодым людям до шестнадцати лет после одиннадцати вечера на улице одним быть не положено.

Пришлось паспорта показать, мне уже было двадцать пять, да и Люсе двадцать. Похохотали вместе, ну что ж, маленькая собачка — всегда щенок.

В другой раз пошли гулять вдвоем, нам никто больше и не нужен, на скамеечку сели в тихом, любимом нами скверике, я достал бутылку 0,75 Крымской мадеры и говорю:

— Второй глоток ты едва ли захочешь, а для меня одного этого многовато, поэтому спокойно, без напряжения с первого раз пей, не останавливайся, сколько сможешь, как можно больше. А остальное уж я допью.

Она поддавалась уговорам, взяла бутыль, подняла и присосалась. Жлек, жлек, жлек.

Я еле успел ее остановить, гораздо больше половины выпила, больше пол-литра не отрываясь, мне едва стакан оставила.

Я же говорю — послушная девочка.

И последнее о Люсе на пока. О внешности было, о характере было, надо об уме еще, о способностях. Когда мы с ней познакомились, она была довольно обычной школьницей. Училась хорошо. Не на медаль, но и без троек, все предметы давались ей хорошо и легко, не было проблем с математикой. Девочка как девочка. У них была замечательная, редкая по тем временам училка французского Рольда, поэтому все самые лучшие девочки, в том числе и Люся, хотели поступать на французский. С этого все началось. Но оказалось, что она из породы легко обучаемых. Мне кажется, это не такое уж частое качество.

Приведу один не слишком лестный эпизод. Поступила Люся в МГУ, не с первого раза, на филологический, на французское отделение. Куда хотела. Из обычных девочек — только две, Люся моя и еще одна мученица. Остальные из суперэлитной московской школы. Где все предметы по-французски. И учителя сами чуть ли не французы. Выпускники уже все и во Франции побывали. Люся по-французски и понимает, и говорит. И та, другая, девочка. Ну, скажем, как трехлетний ребенок. А остальные, как взрослые, свободно шпарят как на родном. Конечно, учителя эту разницу подчеркивают и усугубляют, у Люсеньки растет комплекс, она их просто боится и заваливает подряд всю первую сессию. Автоматическое исключение.

Пошел я к декану. Само по себе смешно и безнадежно. Выстоял очередь, долго говорил, убеждал, и декан уговорился, декан согласился, но поставил условие: если еще хоть одна двойка на любой из трех пересдач, сразу исключение и уже без разговоров. Посадил я Люсю напротив, взял за руки — выбора у меня нет, позади Москва, которая слезам не верит, и не то чтобы лекцию ей прочитал, но дал наставления, как надо экзамены сдавать. Как на вопросы экзаменатора реагировать, как на замечания. Куда смотреть, с чего начинать, где паузы, где усиления голоса, где литературные примеры.