Может, так и нужно сделать, зафиксировать: те, кто хочет стать писателем, пусть поступают сразу в медицинский.

А литературный — закрыть в связи с низким качеством.

Друзей-врачей-туристов у меня образовалось трое — Соболь, председатель секции (его фамилия Соболев, однофамилец того, что на Красной Пресне), Кокс, забыл, как звали, хороший, отзывчивый парень. И Дон — Валерий Непомнящий, который на два ближайших года стал моим лучшим другом.

Эти ребята научили меня туристическим песням, грустным и веселым, и я пел их и орал их на разных несложных переходах, в автобусах, на привалах и до сих пор. Но все реже. Дон был в меру веселым, в меру начитанным, несколько старомодным парнем. Любил классическую музыку, был женат, но жена жила отдельно, в другом городе. Для повествования важно, что Дон познакомил меня со многими своими друзьями, будущим врачом умницей Пашей Манделем, который пастелью рисовал милые пейзажи, с Биллом и всеми, кто к тому моменту прилагался к Биллу.

Самое главное: Дон, тогда еще невинно, дружил с Аллой Хабибулиной, лучшей подругой моей будущей жены Люси.

С Алкой у нас было в жизни много пересечений. Она оказалась дочерью того самого майора-татарина, начальника тюрьмы КГБ, когда я там сидел. Он у меня забрал шахматы за перестукивание с Зотовым-Плачендовским, но был не злобным человеком. Когда я со своей еще не женой Люсей пришел к Алке домой в гости, папа меня узнал, или она его предупредила, и он встретил меня просто:

— А! Валера, привет. Как поживаешь?

Я огрызнулся:

— Вашими молитвами на свободе.

Но он к тому времени был переведен, видимо понижен, до положения директора служебного стадиона «Динамо» — волейбол, городки, теннисный корт, пустырь. В подчинении уже не десяток старшин-надзирателей, а всего пара дворников и плотник. Не помню, кто сказал, но про этого мужика рассказывали, что, когда он устраивался на работу в Крымское ГБ, возникло препятствие: татар в Крыму не было, всех выгнали, включая семью дважды Героя Советского Союза Амет-Хан Султана, от которого в Крыму остался только бюст в Алупке, а тут этот, опять татарин — Хабибулин. Конфликт разрешился, Хабибулин стал единственным человеком в стране с особой национальностью — казанский татарин.

Со старшим Алкиным братом Валеркой я не крепко дружил в пионерских лагерях, куда посылали детей сотрудников КГБ. Он умер уже давно.

И еще одно пересечение с Аллой. Может быть, не последнее… Однажды, гораздо позже, уже, видимо, когда я университет закончил, мы с Люсей приехали к ней отдыхать в санаторий под Ялтой, где она врачом работала. Она рассказывала о своей новой компашке, а там заводила веселый — Пашка. Некий Пашка, немного постарше нас.

— Да, кстати, Рок (такая у меня в молодости была кличка — Рок), он тебя знает.

Оказалось, Павел Григорьевич — учитель физики, в 15-й школе. Ничего себе, Пашка. Лет на 17–20 постарше.

Она замечательно смеялась, эта Алла, звонко, весело и искренне, а выпив, горько, неутешно и многослезно плакала неведомо о чем. У нее было широкое, но милое, вечно смеющееся лицо симпатичной татарки и двойная порция задницы. Ноги у нее были, как у японских или монгольских борцов, короткие и невероятно толстые. Дон говорил:

— Я так присмотрелся к ее ногам, что мне кажется, у нее все в порядке, это у всех остальных — спички.

У них был общий сын. Почему был? Наверняка и есть, мы просто не общались уже более двадцати лет. С Доном они давно расстались, я потерял его из виду и ничуть не жалею, а у нее после этого Дона наступила такая бурная жизнь, она имен своих ухажеров не успевала запоминать, пока снова не женилась, и опять счастливо.

Знакомых и даже друзей у меня быстро стало много, даже иногда излишне много, они, переплетаясь, происходили из двух корней-источников: с которыми меня познакомили по линии Светлана — Дон и молодые симферопольские поэты и их окружение.

Но сначала Люся.

ЛЮСЯ

Знакомство

Как-то мы шли с Доном и Алкой по незначительной улице Казанской, что на пути от вокзала к моему дому, и у какого-то прохода между домишками Алка сказала:

— Ну, пока, я к Кохманше зайду.

Я не обратил внимания, а ведь это была судьба.

Когда Алка через пару недель снова юркнула в этот подозрительный лаз, оставив нас с Непомнящим одних, я спросил:

— Куда это она? И кто такая Кохманша?

— Это судьба твоя, — ответил мне мудрый друг.

Вру, конечно.

Он сказал:

— Людка Кохман, лучшая подруга Аллы. Ты что, ее не знаешь?

Есть женские имена, которые я не люблю. Зина, например, Рая, Таисия. Или вот это — Людмила. Тем более Кохман? Еврейка. Нет, я уж лучше свою судьбу среди русских поищу.

Позже Люся (вовсе мне имя Люся не нравится. Ужас! Пришлось переименовать, потому что Людмила — еще хуже) рассказывала мне, что уже была со мной пару раз в одном большом кругу, но я не обращал на нее внимания.

— А ты почему на меня внимание обратила? Что ты обо мне слышала?

— Да так. Ничего определенного. Но все говорят: «Рок, Рок. Вон Рок идет. Этот с Роком дружит. Рок сказал, Рок научил. Рок классный парень». Ну я и смотрела.

— Едва ли я тебе приглянулся.

— Совсем не приглянулся. Маленький, худенький.

— Косоглазенький…

— Вот это я как раз не сразу заметила.

А всерьез мы с ней познакомились так. Наша компания искала квартирку для того, чтобы отметить Первое мая. К этому времени я уже вовсе не любил советские праздники, но, как народ говорит: повод собраться и выпить.

Квартир не было. Тогда с этим вопросом был полный швах. На многое мы не претендовали. Нам было бы довольно террасы, времянки, крыши над головой, чтобы в стаканы не капало. И тут неведомая Кохманша предложила свои услуги. Какие-то родственники… квартира будет пустая… они согласны.

Обычный для Симферополя татарский дворик, жуткая холупен-ция, но главная комната довольно большая. Набилось человек сорок. Я попросил Алку показать эту Кохманшу, хозяйку, я как бы отвечал за попойку, считал для себя обязательным.

Худенькая восьмиклассница, тихая, скромная. Серенький костюмчик, описанный мной в рассказе «Развязка». Густые рыжие волосы, спокойные внимательные глаза, никакой косметики, ни одного украшения. Я сел с ней рядом, стал развлекать (через много лет она сказала: «Я сразу поняла, что с тобой не бывает скучно»), налил, уговорил выпить, повел танцевать, повел провожать.

На самом деле, на этом сборище было еще много чего, вплоть до правонарушений, приходилось и разнимать, и отмазывать, и откачивать, и кровь йодом заливать, и нашатырем приводить в чувство, и блевотину убирать, но к нашей дальнейшей жизни эти обычные мелочи отношения не имели.

Красавица

Нос у моей Люси оказался, как бы это нежнее выразиться, мужских размеров, но если Дон привык к толщине Алкиных ног, то мне еще легче было привыкнуть к носу. Я даже полюбил его. Лет через сорок мы в который уже раз пересматривали с сыновьями сундуки наших фотографий, и я спросил старшего — Артема:

— Ну, как наша мама была в молодости?

К этому времени он уже обогнал самых удачливых плейбоев, ловеласов и повес, которых я в жизни знал. И по количеству девушек в неделю, и в год, и даже за одну ночь. Эксперт покрутил носом:

— Не-е-е, не тянет.

Люся сделала вид, что обиделась, выбрала фотку, сунула сыночку в нос и сказала:

— А по-моему, в семнадцать лет я была сладенькая.

Сладенькая, сам проверял.

Однако вы, друзья, как ни садитесь, а последнее слово за мной. Как и первое. Правы те, кто считает, что все это на любителя, у каждого свой вкус. А на вкус и на цвет… Но правильней так: если на картинке, на подиуме, в истории, то можно выработать единые критерии абсолютной женской красоты. Длина ног, гладкость кожи, разрез глаз, изгиб шеи, овал лица, тонкость пальцев, упругость одного, ширина другого… 90–60—90. Если на один раз, то лучше всего поближе к этому эталону.