Но на всякий случай накрывшись с головой одеялом.

А потом она стучит на него.

Или это он стучит на жену и сам ведет следствие. Работа такая.

У него, следователя, есть же еще и досуг, друзья детства, рыбалка. И там, собравшись, они же тоже друг другу анекдоты рассказывают. В том числе и эти? Или только не эти? Как смешнее?

А на суде.

Суд, конечно, закрытый, даже родственников не пускают.

Ну хорошо, прокурор. Из той же обоймы. На моем третьем суде не старый еще майор прокуратуры Синицын (Вообще, небольшой птичий базар образовался: основной судья — Воробьев и секретарша — Галкина. И несколько других имен. Не в масть, но, с другой стороны, было бы уже неправдоподобно: один из заседателей — Абрикосов, другой Вишневский, а один из адвокатов — Киселев. Зато другой — Бимбад. Ефим Яковлевич) искренне бесновался. Таким орлом-соколом, державы хранителем тщился представиться. Тон вопросов убийственно язвительный. Выводы — клейма.

Но дома-то, когда он вспоминал, что он такое говорил про опасную деятельность пацанов, едва школу закончивших, неужели ему не было стыдно, противно?

Мог ли он, скажем, своим детям, глядя им в молодые невинные глаза, рассказать, чем именно он на работе за большие государственные деньги занимается?

Пропустим подневольных секретарш и конвойных. Но возьмем заседателей. Их двое. «Кивалы», как их называет юридически образованный народ. Они же, в общем, в среднем, — нормальные люди. Там, за пределами зала суда. Каково им всю эту ахинею за серьезное, важное принимать — не улыбнуться? Суд политический… Иногда по несколько дней. Как нормальному человеку за несколько дней разглядеть в щупленьких старшеклассниках злостных, социально опасных еретиков-преступников, смертельно угрожающих огромной ощериной, оружием империи? И не утратить собственной бытовой нормальности?

Тоже семьи, репутации. Но пусть они на самом суде молчат-кивают, но домой-то приходят, с женами делятся? Или запрещено, а то сам статью схватишь? Есть же у каждого лучший надежный друг, и вот ему (непосредственно на ухо, а проболтается — ото всего отрекусь) по пунктам пересказывает. Что? Не могу до конца просечь. Как можно ко всему этому серьезно относиться? Ну клянусь, не могу до конца, до души, до сердца проникнуть, в чужую шкуру, душу влезть.

Что все это за люди такие, мои соотечественники? Не понимаю и тех, кто за деньги, но за деньги все-таки понятнее. А нормальные, гражданские? Почему же они такие ненормальные. Сделать ничего не могут? Отвертеться. Подневольщина. Это понять можно. Крепостное право. Когда сами-то анекдот рассказывают — смеются? Не позволяют себе.

В другой бы стране смеялись?

Или возмущаются, что такие гнусные и политически опасные вещи за лохматые деньги враги за рубежом придумывают, а тут разносят, а наши несмышленыши поддаются, перестают нашими быть, проникаются, перерождаются, смеются, друг дружке пересказывают, в антисоветчину втягиваются, сгнивают насквозь?

Хорошо еще, что компетентные органы не дремлют. Бдят!

Может, месяц назад он, этот заседатель бедный, этот самый анекдот слышал и не проявил хваленой пионерской бдительности, и теперь уже ум в кулачок собрать не может, не в силах вникать в дело, пытается привспомнить, кто рассказал, кто еще присутствовал, к собственному допросу готовится.

Или задумывается, в какой глупой стране мы живем, без чувства юмора.

Нет, все-таки самое интересное — судья. Ну хорошо (или плохо) — анекдотчик, человек шутлявый, законов не знал, но судья-то!

Солидный человек с высшим юридическим образованием. Законник, человек грамотный, — профессионал. У него же и другие дела, убийства, ворье, хулиганье, разбой — уголовка. А тут — анекдот.

Срок корячится похлеще разбойных, как тут не расхохотаться. Неужели ему, ни одному из них, за десятки-то лет их — офицерские полки судейского корпуса — не было смешно и гнусно. Здесь нет упрека. Понять можно: жена, дети, стаж, скоро пенсия, репутация, производственная характеристика.

Но в душу бы хотелось хоть теоретически, умозрительно глянуть-плюнуть…

Как там с чувством юмора? Или весь на коммунистический патриотизм изведен?

Но главное не в чувстве юмора, а именно в профессионализме. Судья ведь даже Конституцию читал. Хотя бы чтобы зачет сдать. Знает о ее существовании и что в ней провозглашено. Хотя бы в общих словах. Генеральная, так сказать, линия. Ведь там, вроде бы, написано про якобы свободу слова.

С одной (не главной) стороны — Конституция, основной закон государства. Она не просто дает, а даже га-ран-ти-ру-ет право на любые слова и мысли. И на любые способы распространения этих мыслей с помощью этих слов. Зато с другой (реально угрожающей) стороны — эта самая пресловутая 58-я статья (пункт 10 про антисоветскую пропаганду и агитацию).

Это не этика с ее непроходимыми дебрями, и к черту чувство юмора.

Проблема: как логически и юридически корректно прорваться сквозь это противоречие без утраты человеческого достоинства?

Свобода слова

Я на следствии у партийного товарища, старшего следователя УКГБ Крымской области, у своего допросчика капитана Лысова так прямо и спросил:

— Вот у нас, в нашей наиболее прогрессивной в мире стране, радостно строящей коммунистическое завтра для всего человечества, имеется самая демократическая Конституция в мире. А в ней есть, вроде, пункт о, так сказать, свободе якобы слова.

А с другой, еще гораздо более, до смертельного ужаса уважаемой, стороны, имеется самый гуманный в мире уголовный кодекс. С 58-й статьей в червонном углу. А там пунктец — 10. Где эта самая свобода ядреного слова неминуемо карается…

Как же это понять, не впадая в грех противоречия?

И тут капитан Лысов, условно говоря, Иван Кондратьевич…

(Вынужден отвлечься для демонстрации поясняющего примера. Как-то меня привели в гости, если так можно выразиться, к коту. То есть квартиросъемщицей числились родичи моей одноклассницы, но они интереса не представляли и после знакомства не запомнились. Пригласили меня именно, чтобы показать хозяйского кота. Это был славных размеров и неброского окраса беспородный Васька. Но, не бросаясь, слава Богу, в глаза, Васька имел реальные достоинства. Масса котов, котих и котят на шесть кварталов вокруг без всякой генетической экспертизы были на него неотличимо похожи, а в-главных, замечательно этот царственный Василий принимал валерьянку.

Ящик стола, в котором хранились запасы этого снадобья, были исцарапаны котом-алкоголиком. Он научился, стоя на полу, передними лапами вытаскивать, выковыривать, выцарапывать ящик, а потом, заскочив на стол, выгребать склянку, зубами вытаскивать резиновую пробочку и наслаждаться. Много ли вы таких котов встречали?

Тогда хозяева стали стол на ключ запирать.

Специально для меня на сей раз ящик отомкнули, вынули пузырек и набуровили солидную по человеческим масштабам порцию в плошку.

С этого места начинается рассказ. Кот, Васька этот, пить не стал. Он стал в валерьянку играть. Он к плошке подходил, вглядывался, вдумывался. Садился рядом, умывался, жмурился, ложился, лапки вытягивал, коготки выпускал, катался по ковру на спине, отходил, похабно виляя хвостатым телом, снова подходил или подползал, принюхивался, грозил плошке лапкой, макал лапку в жижу и долго ее вылизывал, мурлыкал, подмигивал плошке, подмигивал нам, играл с собственным хвостом — старый развратник, облизывался, отхлебывал глоточек, снова вальяжно отходил, укладывался вдалеке, искоса поглядывал, делал вид, что не интересуется, позевывал, скачками приближался…

В конце концов он всю дозу до скрипа вылизывал, и на том представление заканчивалось. Конечно, это он не с валерьянкой играл, а специально для нас, и особенно хозяев ублажал хорошо отрепетированным концертом, чтобы не прекращался приток живительной влаги. Вот так и Иван Кондратьевич.)

Иван Кондратьевич Лысов не стал скрывать от меня, как он рад моему наивному вопросу. Ему многажды задавали подобный вопрос на следственных допросах еще большие и меньшие несмышленыши, чем я. Он хорошо знал выработанный в общегосударственных масштабах ответ. И произнесение его с паузами и мизансценами многократно репетировал на коллективных коллегиях и читках и театрально представлял в ходе следствий.