Валерий, что это за пессимизм такой! Вы ведь молодой еще человек и здоровый. Я вот слеп и скоро совсем оглохну, что вы думаете — стану скулить и нюнить? Мне вставят штырь в зад (конечно, он сказал круче) и будут по азбуке Морзе передавать информацию о мире.

А я буду продолжать властвовать!!!

Я наябедничал ему, что у нас лектор по истории КПСС, тоже незрячий, такой оголтелый патриот, что наших коммуняк напугал.

— Не путайте. Это я незрячий, а он — слепой!

Несколько слов о самой защите.

Во-первых, надо было срочно автореферат напечатать. За две недели. Тут же нашлись знатоки, подсказали, там-то и там-то сделают хорошо и точно в срок, но надо дать взятку.

— Взятку? Сколько?

— Да пятнадцать хватит.

— А как это? Я в жизни взяток не давал.

— Тебе там покажут.

Меня аж трясло. Ну представить себе не могу: как это взятку? Надо ведь, чтобы никто не видел. Как это? Как это?

Прихожу, принимают заказ. Через два месяца.

— Нет, тетенька, два месяца я ждать не могу. Мне бы за две недели.

— А! За две недели… Это к Михаил Петровичу, мастеру.

— Где? Какой Михаил Петрович?

— Да вот же он рядом с вами стоит.

Оглядываюсь. Стоит дядька в рабочем халате и большим пальцем руки оттягивает себе карман на халате.

Действительно, оказалось просто.

Сама защита прошла быстро и легко. Сначала мой сокурсник по университету и аспирантуре. Он прочитал, потом первый оппонент прочитал, за ними второй. Ни один ни разу от бумажки не ото рвался.

Потом сразу мы. Все три говоруны, златоусты, ни одному бумажки не понадобились. Сперва я соловьем пропел, за мной Ракитов кенарем, за нами Борис Семенович Грязнов нежнейшим тенором.

Последние слова

На защиту я приехал уже из Томска. Диссертацию я подал месяца за четыре до окончания аспирантуры. У нас родился старший сын Артем, и я вынимал из машинки каждую следующую страницу со словами:

— Это Артему на кашку. Эта сыночку на носочки.

Однако к окончанию срока аспирантуры защита не подоспела, а как только я уехал на работу, была отодвинута.

Почему все-таки Томск? Около пятидесяти писем Бирюкова. Он потом говорил, что положительных ответов пришло много, но лично я застал один из Баку. И то уже через неделю после того, как я дал согласие на Томск.

Не удались мои попытки устроиться в Твери, Туле, Рязани, Тамбове, Минске.

Особенно меня порадовала попытка переправить меня в Одессу — легендарный город. У моря. У Черного моря.

Письмо было к Авениру Ивановичу Уемову, в высокой степени авторитетному в Одессе человеку. В одной из статей я даже читал, что, когда какой-то приезжий сказал одесситам, что после переселения Жванецкого в Москву у них более никого не осталось, публика хором возмутилась:

— А Уемов!

Но и Уемов ответил отказом. А через полгода мы встретились с ним в Томске. Я держался поодаль. Он сам подошел. Извинился. Сказал, что рад, что меня, такого хорошего и талантливого, приютили хоть северные штаты.

У него, на юге, негров моей национальности никуда не берут.

А Смирновы составили мне несколько хвалебных характеристик, но место искали для меня только в Томске, где у них много близких и теплых друзей осталось. Хохлов Наль Александрович приехал. Из Новосибирска, но в прошлом томич, выпили с ним. Он меня и продал в Томск. Весьма хорошо представил могущественным людям, и они согласились взять.

Они позвонили:

— Берем! Если он поедет.

Куда мне деваться, у меня уже сын родился. Дал обещание. А Хохлов в прошлом году умер.

* * *

Заканчиваю эту книгу. Успел, жив пока.

Так много еще хотел написать.

О дарвинизме.

О евреях и антисемитизме.

Вставить хоть несколько глав собственной «Ерной социологии» (по пытка свободного построения социологической теории, без всяких догм).

О дискриминации.

Об организации футбольного чемпионата мира для малых стран. Конкурс красоты не только для дылд, но и для домохозяек, толстушек, обаятельных женщин, подружек…

Да, как сказал один из моих друзей:

— Мало ли чего ты можешь еще напридумать.

Иллюстрации

Борис Родос с женой Ревеккой Ратнер

Письмо сыну

Письмо сыну

Валерий Родос с семьей незадолго до отъезда из Томска

Валерий Родос с сыновьями Артемом и Георгием

Валерий Родос в студенческие годы

Валерий Родос с семьей

notes

Примечания

1

Меня всегда изумляла эта фраза. Откуда взял этого раба в себе. Антон Павлович? В истории самой России практически не было рабства. Как он выдавливал? Из откуда? Из какого места? В чем это выражалось? Собирал ли он выдавленное? Как оно выглядит? Когда Чехов выдавливал некоторое количество рабства, его в нем становилось меньше? И наконец полностью было выдавлено? Или каждый раз это рабство возобновлялось в количестве?

Вопросы могут показаться шутовскими. Как хотите. Но на каждый из них я берусь ответить, если речь пойдет о выдавливании реального рабства реальными неграми Америки. И количество выдавленного, и в чем выражается, и убывает ли.

Чехов отнюдь не прозрачный писатель.

2

Когда-то я просто-таки болел, так хотел написать статью «О вреде образования». Много фактов и фактиков набрал, начиная от знаменитого: Учиться, учиться и учиться, чтобы некогда было работать. Все. кто мог издать или посодействовать, от меня просто отшарахивались. Вспомнил, что у Солженицына есть «Образованщина», и, хоть и не читал, заподозрил, что будут повторы.

3

Цитата из моей книги «Ё — МОЁ».

4

Потом, в доцентах, я сотни раз слышал произнесенное с разной степенью убежденности: «Наша задача — превратить знания в убеждения». На многие широко произносимые глупости я перестал обращать внимание, но тут однажды спросил у милой докторессы словоблудных наук:

— Вот, скажем, есть знание, что дважды два равно четырем. Как же вы это знание будете в убеждение превращать? Зачем? Что в итоге получите? Пять, это ли? Или: вы знаете когда и где родились, как вас зовут, кто ваши родители. Вы знаете, что Москва — столица, а Томск — нет. Это знания. И зачем же, скажите, эти знания на убеждения менять? Каковы они будут? Зачем это вам? Убеждения нужны, когда дыра, просвет в знаниях…

Я повторил довод Голышева: убеждения — это предыдущий, а не следующий за знанием этап.

— Когда знания уже есть, достигнуты, зачем же их опять на убеждения менять?

Докторесса смутилась, обещала подумать. До сих пор думает.

5

Потом, после лагеря, я пытался выискать фамилию Гудзенко на выставках. И попадалась. Особенно среди художников-иллюстраторов. Но самый забавный пример. Как-то, лет уже десять спустя, угощают меня самые мои близкие свободные друзья свежевываренным и трижды любовно очищенным самогоном собственного производства, а я, быстро пьянея, рассказываю о Дубравлаге. И как раз на рассказе о Гудзенко, о том, как у меня на глазах ему надзиратель сапогом картины рвал, хозяин застолья, Женя Ермаков, который не очень-то любит слушать, сам говорун, встал и для отдыха, а то у меня язык начал сам об себя спотыкаться, перебил тему, стал показывать книжки, которые он покупает своему сыну. А среди них — свою самую любимую, которую он купил не за текст, а за прекрасные иллюстрации. Посмотрел на имя художника — Родион Гудзенко. Ужас! Люблю совпадения, но ужас! Я в этой компании, клянусь, даже имени-фамилии этих не называл, не от недоверия, по привычке.