Он был неожиданно агрессивен. Агрессия его вовсе не была направлена на собеседника, как раз к нему он относился мягко, предупредительно. Тут связь. Ракитов был почти полностью глух и потому не владел ситуацией, не видел, не знал, сколько человек вокруг него, сколько из них слушают его, насколько внимательно. И потому он постоянно форсировал голос, как актер провинциального театра. Что еще можно предложить в такой ситуации, чтобы его слушали. Говорить интересно?

Ракитов говорил исключительно интересно, остроумно, зло, актуально. Но… Это мы говорим и видим реакцию, шутим и слышим ответный смех. А. И. не слышал и просто вынужден был говорить еще, шутить острее, форсировать голос. Вот от всего этого он, а не только его речь, выглядел агрессивным.

Однако его можно было прервать. Практически в любом месте его монолога. Надо было только легонько коснуться его руки, пиджака, пуговицы. Он тут же поворачивался всем телом, всем ухом.

Но и никогда не дослушивал до конца. Перехватывал шайбу и опять гнал разговор в нужную ему сторону.

Его речи, особенно когда он не просто говорил, а делал доклад, выступал, была свойственна особенность, мне кажется, уникальная. Он очень часто прибегал к образам зрительного ряда: называл цвета, и не просто цвета — тонкие оттенки, переливы и переходы, называл запоминающиеся элементы декора улицы, здания, его внутренних помещений.

Ну конечно, комплекс незрячего человека.

Но бросалось в глаза, застревало в ушах, запоминалось.

Разве не к этому стремится хороший лектор, докладчик.

Он выступал на пленарном заседании какой-то конференции (так и тянет для придания веса дописать международной. Может быть). Начал так:

— На улице Сивцев Вражек, рядом с продуктовым магазином человек с бегемотом на поводке ловит такси.

Все-таки конференция. Актовый зал. Пленарное заседание. Сам Ракитов. Народ не сразу врубается, что им рассказывают анекдот.

— Таксист вылетает на МКАД (а до этого был довольно длинный перечень улиц Москвы, на каждой из которых скорость такси возрастала. Карты Москвы у меня нет под рукой, боюсь запутаться, не угнаться мне за незрячим человеком), скорость — сто. Таксист радостно поворачивается к пассажиру: «Ну вот, наконец! Сдается твой бегемот. Уже язык вывалил».

— А на какую сторону вывалил? — спрашивает пассажир.

— Какая разница? На левую.

— Ах, на левую! Это он на обгон идет.

Самое страшное для А. И. — узнать, угадать реакцию зала. Правда, у него были помощники, люди, которые с любовью и добровольно помогали ему.

Добавлю, что этот анекдот из доклада символизировал соперничество советских и зарубежных философов в области методологии.

Свой доклад на другой конференции он начал так:

— Мой трехлетний сын (человеку под пятьдесят. Не киносветило. Совершенно слепой. Почти ничего не слышит. Сыну три года. Значит, жена молодая. Присутствующие переглядываются. Внимание завоевано) очень любит сладкое, а ему нельзя, врач запретил — диатез. А он ревет, плачет, просит конфетку-шоколадку.

Семья поручила мне провести с сыном воспитательную беседу. Ну я — демагог международного класса, провел воспитательную беседу, объяснил ребенку, что конфетка — бяка, что шоколадка — гадость, и, удовлетворенный, откинулся.

А ребенок, сынок мой, в рев.

— В чем дело? Я ведь объяснил тебе, что конфетка — это гадость. Разве ты не понял?

— Поооняяял. Но я очень люблю эту гадость.

Этот анекдот иллюстрировал то обстоятельство, что советские философы и методологи только и делают, что критикуют достижения иностранных коллег. Ну что же вы друг другу доказываете одно и то же, что все, что делается за рубежом, — гадость. Попробуйте сами что-нибудь сделать.

Мы любим эту гадость!

Ракитов сам рассказывал мне, что ему пришлось как-то выступать следом за Щедровицким — признанным основателем, лидером и вождем деятельностного подхода, одно время очень в стране популярного.

Щедровицкий, сам незаурядный ритор, предлагал всякую деятельность алгоритмически по шагам расписывать.

— Выхожу я сразу вслед за ним и начинаю строго по его схеме, по шагам рассказывать, как надо штаны с себя снимать… Хохот был страшный. Когда доклад закончил, Георгий Петрович ко мне подошел, за плечи обнял:

— Ну ты, Анатолий Ильич, повеселил меня. Если бы ты на расстегивании ширинки остановился, мне бы кранты, полный конец. Но ты не удержался, дальше пошел, и напряжение упало. Видишь, я жив остался.

Когда его отца арестовывали, следователь не зло, а просто, чтобы успокоить плачущего мальчика, стукнул его рукоятью пистолета по голове (так в официальной биографии. Мне он сказал, что он, девятилетний, бросился на следователя защищать отца, — более романтическая версия. И более похоже на Ракитова), травма дала о себе знать.

Потом он начал слепнуть и, еще не ослепнув окончательно, начал еще и глохнуть. Осознав, в каком положении он очень скоро окажется, Анатолий Ильич решил запастись знаниями, стал спешно изучать языки, много читал. А память у него, слава Богу, была замечательная.

Тело надо было тоже тренировать, ведь ему грозил последовательный неотвратимый паралич. Он научился плавать уже слепым, кататься на коньках и лыжах.

Рекордная воля.

Волевой гений.

Закончил школу, поступил на философский факультет МГУ, закончил, пошел на исторический, на математический. Три факультета. И неукротимая работоспособность.

Когда мы с ним познакомились, у него действовало только правое ухо. Мы ставили два кресла в его квартире, если можно так выразиться, валетом, чтобы мой рот был максимально близок к его правому уху, и так я читал ему свою диссертацию.

Как-то А. И. попросил проводить его недалеко после чтения. С удовольствием. Встал, вышел из комнаты в коридор, снял его пальто, держу его, чтобы ему было удобно. Обычная вежливость.

Идет Ракитов, как все слепые, руки впереди, как у боксеров. Неожиданно для него наталкивается на что-то, раньше, чем должно было случиться, — вешалка. Секунда размышления:

— Валерий! Это вы хотите мне помочь? Спасибо, милый. Никогда этого не делайте. Я должен, по возможности, все, абсолютно все делать сам. Я не имею права давать себе послабление, мне нельзя расслабляться, только напряжением в каждый день, в каждый момент я могу остаться человеком. Благодарю вас, конечно, но прошу — не надо.

Очень похоже на слова Татьяны Павловны Константиновской.

А. И. стал вторым человеком в моей жизни, кто предложил мне уехать.

— Вы же не дурак, Валерий. Вы же не станете ждать, когда вас будут выгонять насильно. Или начнут топить вашими собратьями печи^[44].

— Там, на Западе, гораздо лучше работать. Свой дом, огромная веранда, тихо, спокойно, ты сидишь за столиком с пишущей машинкой, а чудесная блондинка у тебя под столом…

Его разговоры на сексуальные темы, достаточно, как и все, что он говорил, острые, я пропущу. Деликатность требует.

В смысле — запрещает.

— Если они хотели вас завалить, они сделали непростительную ошибку, допустив меня в ваши оппоненты. Вы же знаете, что я чемпион мира по демагогии, раз уж вы попали ко мне, я вам гарантирую успешную защиту…

Иногда меня домой провожают. Масса неудобств. И провожатому, спасибо ему, он на меня сколько своего времени убивает, да и мне. Ему, например, по пути куда-то зайти нужно, понять можно, а я сиди жди. Он же меня к тому же в новый для меня район завел, как мне выбраться? Приходится прислушиваться к тому, о чем говорят, вмешиваться, всех побеждать…

Иной раз иду, тороплюсь, палочкой стучу, хоть бы одна сука помогла. Того хуже через улицу переходить. Я ведь не вижу даже, где этот (эпитет^[45]) переход. Не вижу, какой там (эпитет) свет на светофоре. Ну постою на краю тротуара, постучу палочкой.

Иногда кто подойдет, предложит проводить. Но это редко. Все ведь спешат, никому дела нет до чужого слепого. Что ж мне, подыхать на этой стороне улицы? Выставляю палку вперед и иду, как могу, ору при этом: «Вы что…, не видите, что я слепой, дайте… дорогу перейти». Вот жив пока. Народ, наверное, вокруг хохочет…