То есть очень даже может быть, что за стенами МГУ у него была и жена, и семья, и близкие задушевные друзья. Но выглядел он так, будто ничего этого не было. И в школе, когда он учился, не было. И быть не могло.

Он еще и докторскую диссертацию защитил раньше, чем это было тогда положено по неписаному кодексу философской чести. Чуть ли не в тридцать три года. Стыд. По немногим редким и отрывочным разговорам, которые между нами случались, я вывел, что знает он неограниченно много и, кажется, далеко за пределами логики, что у него ясное и быстрое мышление, можно предположить наличие остроумия, которое, как кажется, никогда в жизни так и не проявилось.

Но главная странность — это его манера чтения лекций.

Если дверь в аудиторию открывалась не в сторону студентов, а к доске, то Николай Иванович чуть-чуть приоткрывал ее, не чтобы пройти, а чтобы протиснуться, и так, придерживая дверь поплотнее, чтобы вздохнуть было невозможно, он с трудом входил, вкрадывался в аудиторию, вдоль стеночки спиной к студентам подходил к доске и начинал лекцию, так до конца ее ни разу не поворачивался к аудитории лицом, даже не оглядывался на студентов, чтобы убедиться, что они вообще есть, присутствуют.

При этом никакого внешнего, бросающегося в глаза дефекта, вроде горба или хромоты, у него не было, и на психа он не был похож. Сдержанный, не агрессивный, может быть, излишне застенчивый человек.

Входит без единой бумаги, садится на стол лицом к окну, в профиль к аудитории и, более не двигаясь, читает всю лекцию до конца.

Подходит к доске и всю лекцию не говорит, а пишет, с огромным количеством иностранных слов, иногда только проговаривая вслух правописание. Слова на английском, французском, немецком и еще двух никем не опознанных языках.

Входит, кладет на стол толстый портфель, снимает пиджак, садится, кладет руки на портфель, голову на руки и, глядя вниз, в пол, читает всю лекцию (мелькнуло, пока писал, что именно так было у нас. Нет уверенности).

В какой-то аудитории для неведомых целей была на боковой стене повешена и там забыта большая географическая карта. Стяжкин прочитал всю лекцию, стоя прямо перед ней и ни разу взглядом от нее не оторвавшись.

Всю лекцию пролежал ухом на столе, чуть-чуть постукивая для ритма кулаком перед собственным носом.

И еще вот так…

И вот эдак…

МОЯ ГРУППА

Другие

Была, а быть может и есть, такая практика: молодых, без стажа и армии, медалистов поступало столько, что некоторых москвичей отправляли на вечернее с напутствием: будете учиться на пятерки, переведем на дневное.

По моему опыту, именно самых талантливых ребят.

Они пашут как заводные, и иным удается догнать поезд и вскочить на ходу.

Об одном таком, Андрее, я уже рассказал. Два других — Миша Ханин и Виталик Дудкин — оказались тоже недалеко, в соседнем купе, пошли специализироваться на историю зарубежной философии.

Миша был начитанным, многоговорящим мальчиком, даже в бытовой жизни, вне факультета говорил заумно, категориями, гегелеобраз-ными фразами со многими причастными оборотами. Миша жаловался-хвастался, что с определенного момента, начитавшись философской литературы, он перестал читать художественную. Даже Толстой, даже Достоевский чрезмерно многословны.

— Между мыслями так много ненужных слов, мельтешение каких-то персонажей, не могу читать, жидко.

Так вышло^[32], что я вытеснил его из аспирантуры, и он распределился в Ленинку. Говорил, что доволен, имеет доступ к любым книгам и никакой другой работы. На меня не обижался.

В начале семидесятых остро увлекся проблемами иудаизма, историей еврейского народа.

— Так уезжай, Миша!

— Нет, не уеду никогда. У меня здесь дел больше, чем жизни.

Ищу на «Яндексе» — нету. Надеюсь, что уехал.

Виталик Дудкин был красив мужской красотой. Мне очень нравилось, что во время выступления на семинаре, в самом забойном моменте, он лихо одним ковбойским движением срывал с лица очки, очень сильный аргумент, я взял на вооружение.

Ни о ком другом, кроме Резутина, не говорили так настойчиво, что, мол, стукач, как о нем. Кто-то дал ему мой адрес, когда он уезжал в Америку, и он завязал переписку. В одном из писем попросил моей защиты: в том месте, где он поселился, пошел слух, что он стукач. Я ответил ему, что Солженицын писал, что у него особый нюх на стукачей, сколько их к нему подбиралось, он издалека чувствовал (а другие люди с лагерным прошлым насмешливо комментировали, что пусть не свистит, среди его самых близких друзей были стукачи), но у меня ничего подобного, такого нюха отродясь нет. Никого в жизни сам не подозревал.

Однако если поставить вопрос по-другому: объявлены списки стукачей. Какому имени я бы в наибольшей степени удивился (не удивился)?

Вот тогда в любом настроении его имя я включил бы в первую пятерку.

Он больше не писал.

В «Яндексе» он есть. Но кто-то сказал, что в жизни — нет. Что убили.

Самый знаменитый, заслуженный философ нашего поколения, Валерий ПОДОРОГА.

Помню его худеньким, робким юношей, мне казалось, что он хочет, чтобы мы приняли его в свою авторитетную компанию. Как сказал знаменитый актер Василий Ливанов, на свете много хороших людей. Но зачем они нам.

Мы были самодостаточны.

Встречаю имя всемирно знаменитого Подороги у Мотрашиловой, у Жолковского, у Гениса. Невнятные идеи, неубедительные цитаты. Сам не читал. Все как-то другим занят, времени нет. «Феноменология тела» — это что? Философское предисловие для учебника сельских лекарей? Молодец, что завершил.

Я свою «Физику духа» только задумал, только страниц пятьдесят написал, но видно, что смотрим в разные стороны.

Однако приведу здесь крохотный и уже опубликованный кусочек, с которого я начал. А вдруг кому-нибудь да западет в душу.

ФИЗИЧЕСКИЕ И ДУХОВНЫЕ МАССЫ

Мир внешний, природный доступен органам ощущения, виден простому глазу.

Он многоцветен, радужен, населен массами плотными, неподвижными. Царство внешней инерции. Пока не применишь постороннюю силу, физическую массу с места не сдвинешь, а движущуюся — не остановишь.

Откуда только взять эту внешнюю силу?

Физические тела энергичны по-разному, и одна энергия может перейти в другую.

Физические массы изобразимы и представимы в математических расчетах безразмерными точками.

Иное дело мир внутренний, духовный. Он не ощутим.

Людям не даны окуляры духовного видения.

Если бы человек реально мог ощущать, супервидеть духовное, привычный мир обесцветился бы. Но больше, гораздо больше того, внешний мир перестал бы быть единственным и самодостаточным, но стал бы лишь привычным фоном, на котором разворачиваются драмы отношений масс духовных.

Массы духовные (интеллектуально-духовные) — не плотны, не неподвижны.

Даже в случае видимости покоя их остановка мнимая.

Духовные массы заряжены собственной, внутренней, непревратимой энергией — устремлениями, интенциями.

Духовные тела не представимы математическими точками, но в простейшем случае — векторами. Каждая из масс — одновременно несколькими векторами.

Так же, как и массы физические, духовно-интеллектуальные количественно различаются, у каждого индивида собственная мера духовного потенциала.

Духовные массы могут быть подобны другим, но невозможны духовные массы с абсолютно одинаковыми интеллектуальными потенциалами.

Неисчерпаема тема «Разности интеллектуальных (духовных) потенциалов».

Определяющее отличие физического и духовного миров:

В мире физических масс господствует Всемирного Тяготения Закон (см. энциклопедию).

Согласно этому природному императиву, естественные массы взаимно тяготеют к общему для них центру, в конечном счете друг к другу, внешним образом неотвратимо устремлены к слиянию. Массы духовные действуют прямо противоположно физическим. Взамен внешней центростремительной интенции физических масс, стремление к взаимоотторжению, вплоть до противоборства масс духовных.