После таких лекций по поэтическому ликбезу иные мои студенты сами стихи начинали писать, я еще, может, напишу об этом, или, что не менее важно, они впервые начинали слышать поэзию, просыпались уши души.
Про семейную жизнь Славы я пропущу, в конце концов это сплетни, хотя в его небольшой квартире в районе Измайловского парка мы квасили и просто толпой встречались несколько десятков раз. Было такое выражение: «на кухнях московских квартир». Вот это была одна из них.
Слава был отзывчив на юмор, весело и громко хохотал. Как-то, мы были уже в аспирантуре, он громко к нам обратился:
— Ребята, а посоветуйте-ка вы мне какую-нибудь приличную книжку по логике, а то я хочу узнать, что же собой представляет наука, которую я уже шесть лет преподаю в лучшем вузе страны.
Мне кажется — смешно.
Как-то я ему сказал:
— Хочешь новый семантический парадокс, я его сам придумал. Скажем, проверяют двое билеты после лотереи. Один говорит: «Ни чего (тут другое сугубо русское слово) я не выиграл». А другой: «А я чего (то же самое слово) выиграл». С логической точки зрения один говорит некое А, а другой — не-А, противоречат друг другу, а не деле одно и то же.
Слава хохотал до икоты, потом дрожащими от хохота руками достал блокнот, записал.
Вообще говоря, в чисто логическом мире, Слава один из моих самых близких друзей.
Будимир Николаевич ПЯТНИЦЫН. Вероятностная логика. Логика квантовой механики. Он был совершенно слеп. Как он сам говорил, если задаться вопросом и напрячься, он всегда мог правильно ответить: светло ли сейчас в помещении или нет. Однако, поскольку для него оба ответа были одинаково малоинформативны, он и не затруднялся.
Как-то он написал статью в соавторстве с Александром Леонидовичем Субботиным. Занимались они разным, но где-то их интересы пересеклись. Статью напечатали в каком-то уважаемом издании. В ЦК КПСС поступило возмущенное письмо протеста. Разъяренный читатель с партийным билетом и стажем яростно негодовал из-за того, что в серьезном издании допускаются такие идиотские шутки, а по существу издевательства над невинными читателями. Кто же, возмущался автор, станет читать статью серьезного издательства, подписанную клоунскими кличками — псевдонимами Пятницын и Субботин.
Оба автора очень веселились, а узнав, что специализацию по логике на втором курсе начинает, но хочет уйти, не справляется, некто Воскресенский, наперебой стали предлагать ему помощь, вплоть до написания курсовых работ и диплома.
Чтобы позже писать совместные статьи, обязательно вставляя его фамилию.
Анатолий Александрович СТАРЧЕНКО. Знаю десятки логиков — математиков по базовому образованию, еще больше, естественно, философов. Старченко, кажется, единственный — юрист. Понятно, и отношение к нему было несколько особое.
Логику он знал в основном на уровне традиционной. Силлогистика в первом ее еще аристотелевском виде. В общем, поэтому он и докторскую не защитил, даже не пытался, хотя профессора все же получил за общие заслуги.
Зато за ним было много другого интересного, ведь не одной же логикой славен наш мир. У Анатолия Александровича не было одной руки, правой, выше локтя. Из манжета рубашки торчал муляж кисти руки, а здоровался он и бумаги подписывал левой.
Ничего не знаю и стеснялся спрашивать, но Старченко, вроде, во время войны был то ли командиром, то ли комиссаром подпольного молодежного отряда. Вроде Олега Кошевого. Нов этом-то и дело. Сколько бы девушек комсомолок-партизанок ни повесили, все они будут только тенями Зои Космодемьянской. Летчики, шедшие на таран, могут получить самые высокие ордена, но слава досталась Талалихину. Фадеев написал «Молодую гвардию» о краснодонском подполье, им слава и любовь всей страны. У Старченко были и ордена, и льготы инвалида войны, но он так и остался скромным и неизвестным Олегом Кошевым.
После Зиновьева он долгое время был заведующим кафедрой.
За пределами науки логики, там, где только и начиналась реальная жизнь, Анатолий Александрович был и умным, и предусмотрительным, и осторожным, и хитрым. Факультет, кафедра — это же тоже политика, малая, но политика, и Старченко был умелым политиканом. Он знал, с кем и, что не менее важно, против кого дружить.
У нас с ним были забавные и не скажу, что плохие отношения. Он меня определенно не любил, но, как человек тертый, умный и насквозь политичный, вел себя со мной подчеркнуто лояльно, ведь я был явным фаворитом и у Войшвилло, и у Смирновой, двух бессомненно самых авторитетных фигур кафедры.
И в прямой связи с этим всего одна маленькая личная сценка.
Близится конец аспирантуры, всем уже давно и наконец безалаберному мне стало ясно, что с моими данными остаться в Москве практически невозможно. А я-то был уверен. По мере того как эта мысль становится все более правдоподобной, я все чаще и все громче скулю и громко жалуюсь повсюду на свою горькую судьбу. Что мне в высокой степени и свойственно. Тут уж, пожалуй, это и национальная черта.
И вот однажды, после особенно визгливо исполненного плача Ярославны, Старченко поманил меня к себе в свой личный кабинет завкафа.
Зашли, он половинкой задницы присел, повис на краю стола и сказал:
— Валер! Ну ты же умный парень, что ты так разволновался, раскудахтался, кого ты хочешь разжалобить?
Я тебе объясню, в чем проблема. Ты хочешь на кафедру логики или в сектор логики ИФАНа. И ты, наверное, заслуживаешь любого из этих мест. Но ты, наверное, знаешь, слышал, что существует процентная норма. Для евреев, для тебя.
Но ты же знаешь, какой бардак в нашей стране. Эта норма то соблюдается, то нарушается, то снова сверху требуют немедленно привести в соответствие.
— Видишь ли, Валера… Ты пойми, ничего страшного нет, никто против тебя лично ничего не имеет. Но те места, куда ты рвешься, — это лучшие места всей страны, и уж там-то эта процентная норма превышена давно и во много раз. На них там непрерывно давят: приведите к согласованию с требованиями. Они, в том числе у нас в МГУ, отбрехиваются. Мол, не можем же мы увольнять на улицу заслуженных людей. Хорошо. Не можете, подождем, пока сами вымрут, на пенсию уйдут.
Но брать в такой ситуации нового, еще одного, еще выше задирать процент?
На это никто не пойдет.
Только не считай, что это конец твоей карьеры. Сейчас, в этом году открываются новые НИИ, конторы, лаборатории, отделы, участки, там специалиста твоего уровня, да еще с твоими научными рекомендациями с руками оторвут.
У них-то еще ничего не началось, процент не выбран. Они даже и не знают, им еще не сказали об этой проблеме. Вот выберут процент, а, ты понимаешь, это произойдет быстро, вот тогда им скажут.
Когда мы эмигрировали, среди уезжающих ходила байка, что одна тетка, еврейка, на интервью в посольстве, чтобы убедить чиновника, что ей необходимо присвоить статус беженки, что ее действительно преследовали, сказала, что ее изнасиловали прямо на полу в синагоге.
Ну как бы рекорд наглого вранья.
Сознаюсь, что всего три-четыре раза лично сталкивался с фактами антисемитизма. И то не лично, а узнавал, предупреждали, чтобы не наталкивался на невидимый барьер, на эту самую проклятую проблему.
Меня в детстве не били, может моего папу боялись, хотя знаю многих евреев, кто говорил, что били, почти не дразнили. В том смысле, что прямо меня в лицо, нет никогда. С намеком при мне говорили гадости о евреях.
Так ведь и я тоже о них гадости иногда говорил.
Я пропускаю жуткие случаи борьбы с космополизмом и дело врачей.
Никогда не забуду того ужаса, в котором пребывала моя мама, но меня как ребенка это как-то опять не коснулось. Я бы и умер, не заметил.
А вот аплодисменты военному лектору, безусловному антисемиту, и сочувственное откровение Старченко заношу в счет.
СТЯЖКИН Николай Иванович. Я уже упоминал его, в главке о Боре Охгберге. Видимо, самый ни на кого не похожий преподаватель из всех, кого я знаю. В МГУ он работал то ли на пол, то ли на четверть ставки. Не всем доставался. Читал только историю логики. Держался отдельно, ни к кому близко не приближался, со всеми, кто к нему обращался, разговаривал, но ни с кем не дружил.
