И тут же вторая сторона этих же связей. Не менее важная. Достойная упоминания. Логики-философы и логики-математики мало контактировали. Практически никак. Виктор Константинович Финн закончил философский, пошел на мехмат, получать не просто второе образование, а совершенствовать это же. И поскольку он лично знал Смирновых, Войшвилло, Зиновьева, то определенный линейный контакт через него был. Гастев, тоже математик, читал нам курс.

А Владимир Александрович Смирнов, чтобы повысить уровень философской логики, проделал огромную работу по связям с профессиональным забугорьем, но он же сделал очень много, чтобы связаться, наладить контакты с математиками. Он задружился с Драгали-ным, Колей Непейвода, с Сыркиным. Познакомился с самим Марковым, с Шаниным. Мы, философы, стали посещать математические конференции.

Математики стали отпускать своих доцентов у нас спецкурсы читать, стали сами ходить наши доклады слушать. Вершиной я бы назвал момент, когда математики пригласили В. А. Смирнова основным оппонентом на защиту их математической докторской диссертации. Владимир Александрович, чувствуя ответственность за весь подвластный ему философский народ, готовился тщательно, ночей не спал. Все прошло хорошо, и он очень собой гордился.

У Елены Дмитриевны Смирновой едва ли не самая высокая похвала была: не без способностей. Интуиционистский комплимент с двойным отрицанием. А у В. А. был другой комплимент, ко мне отношения не имеющий: деликатный. Или наоборот — антикомплимент: неделикатный.

Кто в разрушительной ссоре с Зиновьевым был деликатен? Кто не деликатен?

Открывшийся у Смирнова рак развивался стремительно, на все, от начала, от первого смертельного диагноза, до конца, по-моему, ушло всего полгода. Может, мне просто поздно сообщили.

Мой младший коллега, хотя вовсе и не близкий друг, позвонил мне:

— Валера, ты там, в Америке, не мог бы помочь Владимиру Александровичу?

(Ну как же, как же, я ведь всемирно известный врач-онколог!)

— Ну ты же помог мальчику, сыну своего друга из Томска, его же лечили от лейкемии в Америке. Может, и Владимиру Александровичу…

(Не я, куда, в сто раз продуктивней этому мальчику помогала Люся.)

И я орал в ответ:

— Он умер уже, этот мальчик. Понимаешь, Сема, он умер, умер, этот мальчик.

Что я мог сделать? Чем помочь?

ЗИНОВЬЕВ

Виктор Константинович Финн

Нам всем, первокурсникам, общий курс логики читал Войшвилло. И сразу после этого я пошел специализироваться на логику. К этому времени я еще не свободно понимал, каков предмет этой науки, не знал, не слышал о девяти десятых ее проблем, теорий и результатов. Знал несколько слов, понятий, терминов, умел решать элементарные задачки.

Валера Локтионов, пятикурсник-выпускник, друг моей сестры Светланы, пригласил меня ходить с ним на курс, который впервые читал выпускник ММФ (механико-математического факультета МГУ. Нет, сперва философского, а потом уже для завершения образования и ММФ), математик Виктор Константинович Финн. Ныне: доктор, причем не этих прохиндейских, а настоящих технических наук, профессор кафедры логико-математических основ гуманитарного знания, завотделением интеллектуальных систем Института лингвистики РГГУ, действительный член Российской академии естественных наук, член ученого и диссертационного по защите докторских диссертаций советов ВИНИТИ, член редколлегии журнала «Научно-техническая информация», член Российской ассоциации искусственного интеллекта, Международной ассоциации оснований науки. Уф-ф!

Вообще-то, хочется еще многое написать о Викторе Константиновиче. Хотя бы о том, как он предложил мне свою (?) классификацию отечественных логиков. Как раз с Запада прорвались всякие классификации людей вообще, ученых, философов. Обычно состояли как бы из четырех ступеней. Первая, высшая: гении, корифеи, классики, но встречал я и — боги. Вторая: полубоги, полугении, таланты, большие таланты, всезнайки, профессионалы. Третья: мастера, умельцы, опять профессионалы, смышленые парни. И последняя, четвертая: исполнители, все остальные, коллеги.

У Финна в классификации были гении, большие таланты, профессионалы и все прочие — шелупонь. Более всего меня поразило, что самого Андрея Андреевича Маркова Финн в гении не произвел. А гениев В. К. назвал всего три: Александр Сергеевич Есенин-Вольпин^[26] , А. В. Кузнецов^[27] и Коля Непейвода (теперь уж Николай Николаевич. Мы не дружили, но знались).

Иные имена я остерегусь называть из соображений ранее упомянутой деликатности. Пускай со мной умрет, нет, не моя — Финнова, святая тайна, его, Виктора Константиновича, вересковый мед. С удовольствием сообщу, что хотя лично обо мне не говорилось, но, судя по куда более известным именам, — место мое — логическая шелупонь. Уррра!

Неумеренно и умело хвастливый Александр Жолковский в своих исключительно информативных, талантливых и ехидных «Виньетках» упоминает несколько наших общих знакомых (деталь: и он, и В. К., и Смирновы старше меня на семь — десять лет, на одно всего лишь поколение. Однако из-за того, что я сидел и в отличие от них попал в МГУ на семь лет позже, между нами как бы два научных поколения и они знались и были дружны с моими научными дедушками). Обычно он глубоко и с вывертом вставляет этим моим не слишком близким знакомым в болезненные места свои шпильки. Дважды он упоминает и В. К. Финна, к изумлению моему, не только без ерничества, но даже с заметным пиететом.

Впрочем, тогда В. К. не был еще и кандидатом.

Я как-то спросил о нем у Гастева. Тот, как ему и пристало, отшутился.

— Знаете, Валерий, анекдот о том, почему перестала существовать Карело-Финская ССР (была такая 16-я. И союзных республик было 16, урезалось до 15). Провели ревизию. Карелы есть, а финнов только два. Решили уточнить, кто эти двое, вышло, фининспектор и Финкельштейн. При повторной ревизии оказалось, что это один и тот же человек. (Тут Гастев наклонялся к моему уху и секретным голосом завершал:

— Подозреваю, что и есть наш Виктор Константинович Финн.)

Многозначная логика. Курс был, видимо, облегчен, адаптирован под возможности гуманитариев. Матричные построения, валентности, сложные валентности. Я почти все, но далеко не все понимал, а задачки насобачился решать лучше всех.

У нас это было не принято, но Финн устроил мне форменную сдачу курсовой. Таблички и формулы я срисовал правильно, но, когда отвечал устно, сказал несколько ужасных несообразностей, малограмотностей и просто глупостей. В. К. меланхолично покачивался на стуле и иногда приправлял мой ответ своим комментарием:

— С точностью до наоборот.

Не слишком мне приятно это вспоминать. Поставил «хор».

Иногда после его лекций мы выходили вместе, и он влек меня пешком с Моховой к кафе «Прага», где норовил угостить шпикачками или еще чем-нибудь, я был тогда еще заметно худ, почти как он сам. Я отказывался. Отказаться от еды, которой угощают или которую нужно самому купить, будучи всегда голодным, было если и нелегко, то привычно.

И вот как-то после лекции, уже не первой, а второй или, скажем, третьей, я подошел к нему и спросил:

— А что это за парень сидел и записывал сегодня впервые за первым столом?

Парень выглядел чуть постарше нас. Не как студент, а, скажем, как аспирант.

— Парень? — переспросил Финн особым игривым тоном и, картинно изобразил (он имел такую привычку) изумление, высоко подняв брови на узком лице. — Это ваш заведующий кафедрой, доктор философских наук, профессор Александр Александрович Зиновьев.

В словах его, произносивших длинный титул, не слышалось особой теплоты. Так я впервые увидел Зиновьева.

Александр Александрович Зиновьев

У меня есть две, или в некотором смысле, одна личная фотография, где мы вместе с Зиновьевым. Пять человек не в прямом ракурсе. Слева направо: Слава Бочаров, я, Ася Федина, Петр Васильевич Тава-нец и Александр Александрович Зиновьев.