Анкеты были первые и потому мусорные. Главное, чтобы самый подозрительный не заметил крамолы.

Как ты проводишь отпуск?

Повысится ли качество твоего отпуска, если бы ты всегда отдыхал летом?

Улучшилось бы качество твоего отпуска, если бы отпускных денег было вдвое больше, чем сейчас?

Если бы самих дней отпуска было вдвое больше?

Вопросы, как минимум, наивные, а уж ответы меня просто поразили. Вовсе не 100 % «да». 100 % «да» только на выборах в Верховный Совет.

А тут чуть не половина именно что «нет».

«Я вообще не люблю жару, и даже если отпуск летом, уезжаю в горы кататься на лыжах». — Чукча, однако.

«Да при чем тут деньги? Если сам молодой и душа молодая, никакие деньги вообще не нужны». — Дурачок, попробовал бы, заметил бы разницу.

«Мы с друзьями своей компанией отпуск проводим столь интенсивный, что больше едва ли сможем». — «Дорогая мама, отдыхаю я хорошо, только устаю сильно».

Анкеты печатались на последней странице газеты. Ответы приходили тюками. В зависимости от количества тюков их частично, не вскрывая, выбрасывали (выборка). Может, там кто-то деньги прислал. Или свой гениальный стих, рассказ — все в мусор. Был ведь действительно такой случай, какой-то дед к своим ответам на анкету приложил письмо. Вернее, подколотых к ответам писем было довольно много, но не все были интересными, и читать их было вообще не обязательно. Но это я прочитал. Жуть, мрак! Вплоть до уголовщины, чудовищные факты, хуже тюрьмы. Беспредел. И приписка: я вам уже много раз писал, если и сейчас не ответите, остается только повесится.

Взял я это письмо, пошел в отдел писем. Только дверь открыл, мне уже кричат:

— Выбрасывай!

— Это же крик души. Жуть, уголовщина, беспредел!

— Выбрасывай. У нас своих, тех что в наш отдел приходят, мы даже вскрывать все не успеваем, так в конвертах и выбрасываем. А тут еще ты из другого отдела приносишь. И во всех, во всех ужас, несправедливость. Выбрасывай!

Что же — вешаться?

Социология, конкретная социология только начиналась в стране, буквально с нуля. Наверное, было много мелких ошибок и ляпов, не от небрежности, просто — в первый раз. Один такой крохотный ляп я исправил — мой личный вклад. Теперь уже все, наверное, знают, что к самой анкете, опросному листу прилагается объективна — анкетка с данными о том, кто заполняет анкету. Пол, возраст, образование, район страны, размер населенного пункта, в котором проживает заполняющий. Господи, сколько оговорок об отсутствии необходимости писать фамилию! Так вот, в графе возраст надо было, например, отметить галочкой, сколько тебе лет: до 16, от 16 до 25, от 25 до 40, от 40 до 65, от 65 до бесконечности или что-то вроде.

Я сказал Грушину, что нарушено логическое правило деления. Человек, которому 25 лет (а точно так же тот, которому 40, 65), может себя записать в список тех, кто от 16 до 25, а может в другой, где от 25 до 40, что логически недопустимо.

Грушин поблагодарил, сказал, что никогда больше. Ну что ж, вот и мои пять копеек.

Обсчитывать анкеты нанимали школьников. Оплата была копеечная, что-то вроде копейка за десять отработанных анкет. Летом все ушли в отпуск. Остался я и паренек один, ставший через пару лет студентом-философом. Он сказал мне, что никуда не едет, готов работать за всех, но ему необходимо заработать себе на фотоаппарат. Забирал анкеты для обработки килограммами, приносил обработанные, забирал новые кипы.

Мне дали право выписать ему зарплату по расценкам. Я и выписал. Получилось шестьдесят рублей. Зарплата. Не большая, нормальная.

Вызвал меня на допрос Ервант. Он орал на меня, не давал слова сказать. Так на меня даже на следствии не всегда орали. Вот смысл его речей:

— Как ты (пропущенный, проглоченный оскорбительный эпитет) мог заплатить ему шестьдесят рублей? Ты что (опять перехват воздуха на пропуск эпитетов), не понимаешь, что он пацан, школьник? Ну и что ж с того, что строго по расценкам? Дал бы ему десятку, он бы тебе руки целовал (я дал шестьдесят — не случилось). Думать надо было!

И еще один восклицательный знак!

Оказалось, что уволить меня без согласия Бориса Андреевича Грушина он почему-то не может. Что он Грушину сказал, я уж не знаю, но разрешение уволить он получил, и я был уволен. Закончилось мое участие в становлении советской социологии. Я был чрезвычайно разобижен. Я считал себя абсолютно правым.

Вот работа, дело, вот расценки — заработал, получай, и не важно, кто ты: стахановец, беременная женщина, инвалид или школьник. Я и сейчас так думаю.

Прошло лето, стучатся в мою комнату, мы с Люсей тогда жили уже в самом здании МГУ, зона «В», 964-левая. Открываю, девушка.

— Вы Валерий Родос?

— Ну я!

— Меня послал Борис Андреевич Грушин. Просил извиниться за него. Он вас уволил по наговору Григорянца, а потом все узнал, во всем разобрался, признает вас совершенно правым и просит его простить.

— Ну вот сам бы и пришел.

Между прочим, что бы ни говорили о Ерванте Григорянце, какого бы героя из него ни лепили, меня не переубедишь. Такого понимания равенства, справедливости у хорошего человека быть не может. По одному случаю обобщать нельзя, но у меня нет другой возможности.

Тухлое яйцо чувствуется при первом же укусе.

Дерьмо человек.

В 1969 году, когда я был на четвертом курсе и сдал в «Вопросы философии» мою первую статью, я очень долго ждал решения редко-миссии и еще дольше самого напечатания. Говорят, в Америке более ста или, шутят, даже двухсот философских журналов. В СССР — два. Вот этот самый «Вопросы философии», где даже гонорары платили, и «Философские науки» на разряд пониже и как бы для преподавателей, а не строго научный. Попасть туда, напечататься было не то чтобы трудно, почти невозможно. Предполагаю, что половина провинциальных докторов этих самых квазинаук не только никогда там не печатались, но даже и не пытались. А сколько в северной столице, тогда Ленинграде, докторов-профессоров? Многие сотни. А печатали едва ли одного в номер. А там и столицы всех братских республик, отчеты, руководящие документы, мест нет и не предвидится.

Когда из редакции ушел А. А. Зиновьев, логиков вообще перестали печатать. Скажем, три статьи в год. Оно и понятно, в логике из редакционной коллегии только один Зиновьев и понимал. Моя статья была семантическая, без формул, и я не очень-то представлял себе, кто будет выступать по ней, хвалить или отвергать (мои эмоции от этого заседания в несколько сюрреалистической, гипертрофированной форме описаны мной в рассказе «Заседание редколлегии»). Оказалось — Грушин. Тот самый Борис Андреевич. Одни восторги. Зрелый автор, самостоятельное исследование, исключительно перспективная тема, сумел полностью разобраться, виден мастер.

Думаю, это тоже форма извинения.

ВОЙШВИЛЛО

Кафедра логики

Я вот уже несколько раз писал об элитарности кафедры логики. С какой стороны считать. Марксиды скажут: философия — партийная наука (их любимая присказка), а логика — беспартийная, так в угол ее, на последнее место.

И все-таки аргументы есть: если, а такое случалось, кто-то из старшекурсников-логиков переходил специализироваться на другую кафедру, он там становился лидером. Как минимум лидером, а то и, оттеснив их собственного ленинского стипендиата, — просто первым.

Даже студенты с других кафедр замечали и отмечали: мы изучали всю эту блудословную плесень с ними вместе и сдавали ее никак не хуже их. Зато мы изучали массу предметов вокруг математической логики и семантики, которые потянули бы только самые продвинутые из них. А скорее всего никто.

Кем я был в логике, чего достиг, мы еще поговорим, но не в этом дело. Я искренне благодарен логике за то, что она была, за то, что она оказалась на факультете, что она дала мне пристанище в этом зловонном болоте марксобесия.

Евгений Казимирович Войшвилло