Валерка Локтионов, Валерий Иванович конечно, о нем есть что рассказать и смешного, и не очень смешного.

Иван Гобозов — ленинский стипендиат, теперь профессор, в совершенстве владеет французским языком, защитил докторскую под руководством Арно, завидно гладкая, благополучная биография, член редколлегии, знаком и беседовал с французскими интеллектуалами, единственный человек, который при встречах со мной передавал приветы не Светлане, а ее мужу Виталию.

Саша Н. Лучший друг Светланы. Потом мой лучший друг на довольно долгий срок, который давно уж вышел. Он приезжал ко мне в Томск, когда я его приглашал, оппонировал моим аспирантам. Когда я приезжал в командировку в Москву, первую ночь ночевал у него. Иногда вместе с Люсей. Еще и с Артемом. И все в его единственной комнате с его женой и двумя сыновьями в двухкомнатной квартире, где всегда грохотала война с соседями.

На банкете по поводу моей защиты встал мой друг Валерий Меськов:

— Как человек, дольше всех из присутствующих знающий Валерия Родоса…

Тут же вскочил Саша Н.:

— Как человек, знающий Валерия Родоса как минимум на два года раньше Меськова…

Худой, подтянутый, казалось, он готов всем помочь, рискнуть собой, репутацией, но помочь. Однако иные избегали его, чувствовали в нем, опасались безжалостного и мстительного агрессора. Лично я так сказать не могу.

Он был исключительно трудоспособным.

Над его машинкой висела написанная его женой памятка: «Твои дети умирают от голода».

И он шлепал по десять-двадцать страниц в день. Тогда было исключительно мало нужных по науке книг. Иногда мы знали о такой, но даже мечтать об издании перевода было глупо. Саша переводил сам. Это не был перевод-подстрочник, перевод-конспект, такие делал и я, это был настоящий рукописный перевод с указанием страниц источника, готовый к изданию. Он и сейчас переводит, но теперь его издают, хотя все еще бесплатно. Он в совершенстве знал немецкий, а потом самостоятельно изучил английский. Письменный. Взял толстенный том и переводил каждое слово, включая артикли. На первую страницу учила неделя.

— А когда через полгода я дошел до сотой страницы, — рассказывал мне Саша, — я заметил, что уже несколько последних страниц ни разу не пользовался словарем.

Он стал известным и признанным авторитетом и в переводе с английского. Я неоднократно видел, как к нему подбегают или подходят и еще на пути спрашивают, как переводится слово.

— Но-но-но, только не произноси, напиши.

Он и представления не имел, как все это звучит в устной речи.

Саша был и остается универсальным и грамотным философом. Знал, что делается в философском мире, даже в тех его разделах, которые его не интересовали. Знал хорошо марксизм. Ни с кем я не чувствовал себя столь беспомощным в разговоре о марксизме, как с ним. Я ругался-плевался, а он знал. Знал и ругался.

Именно он первым назвал мне некоторые общие принципы критики ленинизма. Ленина он особо не любил. К Марксу относился с гораздо большим уважением:

— Нравится не нравится, но у Маркса цельная и разумная концепция. Не только трудно, попросту невозможно предложить что-то равное, что-то взамен. А Ильич умный и энергичный, но у него не хватало то ли времени, чтобы прочитать, то ли терпения, чтобы понять, он не создал никакой системы, а только ругался, плевался и бранился.

В крохотном жилье, что занимал тогда Саша, не было места для книг, но книги у него были — Полное собрание сочинений Ленина. 52 тома.

— Саша! На кой ляд тебе Ленин, столько Ленина и ничего больше?

— Кто работает внутри марксизма, тем, может быть, Ленин и не нужен. А мне иногда хочется сказать что-нибудь такое-разэдакое, но нельзя, нельзя, цитаткой Ленина не подопрешься пока, не прикроешься. У него что-нибудь найдешь, процитируешь как руководящее указание и скачи в любом направлении.

— Что, и объективный идеализм?

— И объективный, и субъективный, и агностицизм, и махизм.

— Все это можно найти у Ленина?

— Я же тебе говорю — он эклектик, что прочитает, то и несет от своего имени. Тебе нужен материализм вплоть до самого вульгарного, в «Эмпириокритицизме» его ищи. Хочешь идеализма — «Философские тетради», он, конечно, Гегеля последними словами гнобит, но сам подпадает, кое с чем соглашается, тут его и ловить.

Марксистская философия существовала в жестком загоне. Шаг налево, агитация, шаг направо… Как в лагере. Бывало, и расстреливали за невинное. Но некоторые профессионалы — подавляющее меньшинство — сообразили прыгать по всему бескрайнему полю философии, держа этот загон, заборчик из цитат классиков при себе и тем самым как бы оставаясь внутри.

А Саша был как раз профессионал.

Про русских мужиков как бы в похвалу им говорят: жилистый, двужильный. Вот этот Саша Н. и был жилистым. В обычном смысле и, пожалуй, в интеллектуальном. Все, что имелось в философии, он своими жилистыми мозгами перемалывал в понятное, простое, даже примитивное. Хорошие, грамотные переводы, учебники. Он, правда, многократно говорил о проблемах:

— Вот подождите, я об этом книгу напишу, и весь мир узнает…

Возможно, мне эта книга так и не попадалась, но, скорее, он ее так и не написал.

Как-то он взял за моду называть меня Попов. Фамилия мужа Светланы.

— Н. (я назвал его по фамилии), слышишь, ты. Не смей этого делать!

— А чего? Вы все как бы единый клан — Поповы.

— Еще раз назовешь, станешь у меня Чепурышкиным (фамилия его жены). Ославлю на весь факультет.

Отсекло, как не было.

Я могу еще о нем рассказать, но дружба кончилась, а плохое писать не хочется. Напишу еще его комплимент мне. Он, видимо, хотел меня тяжко уесть, но мне кажется, очень похоже.

— Ты, Родос, — странный специалист, других, как ты, не знаю. Ты не знаешь, даже не слышал об идеях, о которых уже два года говорит весь философский мир, у нас этим занимаются сотни, уже десяток пишет диссертации по этой теме. А еще через полгода ты становишься главным специалистом в стране по этой проблеме, так и не прочитав по ней ни одной статьи.

Я просто раньше и знать не знал об этой проблеме. Теперь, спасибо — узнал.

А зачем чужое читать? Надо самому подумать. И откроется.

И был еще один Светланин друг, о котором я не вспоминал лет тридцать и был уверен, что не вспомню ни имени, ни фамилии. Света мне его представила как оооочень. Или знает что-то такое растакое, или кого-то великого за руку, или чем-то таким занимается, как на Байконуре.

Я его и видел всего несколько раз. Скорей всего — два. И не разговаривал с ним. Он мне говорил:

— Я вас сейчас приведу…

— Я вас представлю…

— Вместе с ним вы будете…

И вдруг я вспомнил — его звали Яков. Или Яша. Но с фамилией, конечно, глухо. Я отдыхал от этой писанины, смотрел футбол, чемпионат мира, и фамилия выскочила сама: Капелюш. Яков Капелюш. Дождался окончания тайма и в «Яндекс». Да, это он, вот в книге Грушина о нем сказано как об одном из первопроходцев советской конкретной социологии. Его написанную уже книгу пустили под нож. Умер уже. Может, именно поэтому. Давно. В 1990 году.

Светлая память.

Яков привел меня в «Комсомольскую правду». О-го-го! В «Комсомольскую правду»!

Это почти как хомуты шить своими руками. Там только недавно открылся новый отдел — ИОМ. Институт общественного мнения. Заведовал этим отделом Ервант Григорянц. Заведовал, деньги получал, но в дела не вмешивался. Об этом Ерванте тогда говорили только с придыханием. Даже Малинин, когда я ему это имя назвал, был изумлен:

— Григорянц? Так вот он теперь где.

(Известность он приобрел еще в Одессе. Но я не в курсе. Что и за что. Однако тон был, вроде Григорянц, этот крупный… скажем… диссидент.)

А научное руководство в этом отделе осуществлял Борис Андреевич Грушин, один из самых первых советских конкретных социологов из той самой плеяды: Зиновьев, Грушин, Щедровицкий…

Мне стали платить какие-то мелкие деньги, выдали бляшку, что работаю в газете.