— Ну как?

— Знаешь, Валера, — выдержав паузу, сказал Боря. — Разная есть литература. Есть так себе. Есть классика. Есть стихи для себя, для альбома. Твои стихи, ну как тебе сказать? Это то, что к поэзии, вообще к литературе просто никакого отношения не имеет. За пределами.

Я, конечно, тут же вскочил, зажег свет, отыскал в чемодане тоненькую книжечку Багрицкого, нашел стих и сунул Боре в нос нужную страницу:

— Узнаешь?

Меня колотило от бешенства, даже мой верный голос дрожал.

— Ты, Боря, показал мне свои рассказы, спасибо за доверие, но тебе не понравилась моя рецензия, пойди и предложи свое дерьмо любому журналу. Я был уверен, что ты попытаешься мне отомстить той же монетой. Это у тебя на морде написано. Прости за мистификацию. Ты ничего не смыслишь в поэзии и никогда уже не поймешь. «Бисер перед свиньями» слышал выражение? — это о тебе, Боря.

Тем не менее отношения, конечно куда уж более прохладные, у нас сохранились.

Человек-то, в общем, Боря был хоть и излишне обидчивый, но не плохой и не глупый, даже забавный иногда.

Как-то он узнал, что место напротив Большого театра называется Штрих и там каждый день собираются педерасты, и страсть как захотел познакомиться. Стал уговаривать составить ему компанию всех подряд. И меня. Я очень любопытен, но есть граница. Боря пару раз съездил сам и потом в подробностях нам рассказывал.

Между прочим, устно бесхитростный его рассказ был вполне интересен.

Привожу один.

— Там у них самый известный, не знаю как сказать, или известная, зовут — Жанна.

По виду-то не скажешь, мужик как мужик, молодой, с усиками. Брюки, пиджак, но, когда ходит, вихляет, не скажу чем, и говорит как бы по-женски. Ужимки, улыбки и от женского лица — Жанна. Некоторый дискомфорт получается, сидит мужик и говорит: «Меня зовут Жанна», — и глазками, глазками так и стреляет.

— Как сидит? Где сидит? Рядом с тобой, что ли, сидит? А как он подсел? Ты его подманил, что ли?

— Да нет! Я пришел, вечер, уже народу не много, но есть, у них же на лице не написано, кто пидор, а кто просто прохожий, ну походил, походил, как-то глупо получается, топчусь на пятачке, присел на скамейку, стал сидя людей разглядывать. Минут пять посидел, все никак не могу определиться, кого именно пидором назначить. Тут ко мне молодой парень подходит, по виду студент, присаживается:

— Я вижу, вы на меня все смотрите. Я вам понравилась? Меня Жанна зовут.

— Ну, ну, а ты? Сразу и вперед?

— Да нет. Я смутился. Не знаю, что сказать. И отпугивать не хочется, я же как бы в разведку пришел, разузнать, как у них, пидоров, дела, как жизнь пидорская молодая течет, ну и не ожидал, что так прямо… Чего-то промекал, мол, постарше бы… А он, в смысле она, Жанна эта, говорит, все-таки с некоторым удивлением:

— Так вы пожилых любите? Или совсем старичков? У нас и тех и других много. Только они редко сюда на Штрих ходят, или по парам уже как семейные живут, или так, в одиночку кукуют, но это легко, я дам знать.

Потом я с этой Жанной про жизнь разговаривал. Не вообще про жизнь, а про их педерастическую жизнь. Он, в смысле она — Жанна, говорит, что как-то так вышло в основном из семей работников культуры. Много музыкантов, из балета людей, но есть и театральные артисты. У него самого, у Жанны, мама — народная артистка, живет с мужиком, тоже артистом, а родной отец где-то в другом месте, в другом городе ночует, тоже из артистов. Жанна жалуется:

— Ко мне, ну как вам сказать, молодой человек домой пришел, ма-ман сама в папильотках, в халате, не убранная, открыла ему и орет мне вглубь квартиры:

— Жанна, к тебе е…рь пришел.

Ну посудите сами, каково в моем положении:

— Маман, ну что ж вы меня на весь подъезд перед молодым человеком позорите?

Конфуз, конечно.

После нескольких таких походов и рассказов нашел себе Боря попутчика. Был у нас на курсе некий Шевалье. Ни имени, ни фамилии, жирноватый, килограммов на девяносто, такой мэн с истмата, кажется. Он обращался ко всем приблизительно так:

— Не соблаговолите ли, сэр, одолжить мне пятерочку до стипендии…

— Сиятельный граф, нет ли у вас завалящего учебничка истории марлена, плиз…

— Позвольте мне, сударь, внести некоторую ясность…

Ну и сам был по собственному выбору всеми называем — Шевалье. Роль такая.

Боря говорит:

— Я его предупредил: народ болезненно-мнительный. Никаких петухов и козлов, три раза подумай, прежде чем ответишь, на меня посмотри.

— Пришли, сели на лавочку, через некоторое время окружили нас пидоры, завязался разговор. Говорю только я (рассказ Бори Охгбер-га), оборачиваюсь на Шевалье: молчит, сдерживается, дуется, тужиться, но молчит, разговору не мешает. И тут один из них в исключительно вежливой форме у нас обоих спрашивает:

— А у вас есть опыт половых связей с однополыми людьми?

Я только было задумался, как бы поаккуратней ответить, но не успел. Шевалье, как конь молодой, уже больше не сдержался, захохотал как сумасшедший и заорал:

— Нет, сударь, не приходились… ха-ха-ха!

Конфуз! Пришлось спешно ретироваться. Едва ли снова удастся отношения наладить.

Я был у Бори на свадьбе. Маленькая темненькая армяночка, тоже дочь какого-то большого начальника республиканского масштаба: толма, каркандак, армянская кухня в Москве.

Последний раз я встретил Борю случайно не в случайном месте. Я уже давно защитился, приехал на родной факультет в командировку. И он тоже. Жил он не в столице Ереване, а в каком-то небольшом армянском городке.

— Первый секретарь горкома, кое-как на русском говорит, но плохо понимает. И учительница русского языка. Все остальные не только не говорят на русском и не понимают, не знают о его существовании. Хочешь жить, толму кушать — учи армянский.

При этом сам Боря за эти не более чем пять лет, что мы не виделись, говорил на родном русском с жутким базарным кавказским акцентом.

Саша Абрамов

Александр Иванович Абрамов.

Книга «Философы России XIX–XX столетий» открывается его именем.

Долго, несколько лет не звонил ему. Набрал, кто-то чужим голосом:

— Здесь таких нет.

Через месяц набрал опять. Тот же ответ. Прошло еще пару месяцев. Послал Люсю, у нее рука легче. Подняла трубку женщина:

— Такой здесь не живет. Его многие спрашивают. Не знаем. Нам этот телефон дали.

Я уже в ужасе, догадываюсь, набираю «Яндекс».

Умер. Четыре года назад.

Саша! Друг дорогой.

Познакомились мы с ним одним из первых. Длинный, за метр девяносто, и худой, как вьюнош. Он был так худ, что вершина его небоскреба чуть покачивалась, даже когда он стоял разговаривал. К тому же у него была Х-образная кривизна ног. Через пару лет он тяжко и неудачно упал, сломал свою длинную ногу, лежал, потом полгода ходил на костылях и за это время набрал как минимум килограмм сорок. Отяжелел, ходил вперевалку, еще совсем молодым, ему и тридцати не было, стал похож на уважаемого профессора, лицо гладкое, голова почти лысая.

И сразу же об этом: он дико заикался, закатывался. Кроме одноклассника Саши Баранникова, может быть, никто из сотни моих знакомых заик не закатывался столь тяжко. Еще в студенчестве стал с этим бороться, долго лежал в психбольнице. Там их, лечащихся от заикания, заставляли выходить на улицу и обращаться с простым вопросом к прохожим.

Для себя Саша подобрал вопросик:

— Не подскажите ли, как пройти на улицу адмирала Колчака?

Задавать такой вопрос было не страшно — за спиной сумасшедший дом. Обычно люди просто отскакивали и, заикаясь, говорили, что не знают такой улицы.

— Только один пролетарий не утратил своей пролетарской бдительности, долго подозрительно рассматривал меня и веско ответил: «Такой улицы нет и быть не может. Адмирал Колчак — белогвардеец, враг советской власти».

Тяжелая, упорная, ежедневная борьба с заиканием дала результаты. Саша сам напросился читать лекции, и все больше, больше, в конце жизни он стал говорить почти гладко. Предчувствуя волну заикания, он замолкал, делал два-три широких, как вынутая из воды рыба, зевка во весь рот и с усилием продолжал говорить.