— Юсиф, Юсиф, слышь, я давно хотел тебя спросить: а кем твой отец работает?

Он говорил по-русски плохо, едва ли не хуже всех. Путал все, падежи, роды, склонения. Останавливается, шевелит губами, проговаривает мысленно ответ:

— Мой отец… рапотать… королем.

— Юсиф! Твой отец богатый человек?

Долго примеривается, шевелит губами:

— Мой отец… очен… покатый чиловэк… самый покатый ф нашем племени.

— А что это значит, Юсиф? Что значит — самый богатый в вашем племени. Сколько у него денег? Золота? Долларов?

— Щто денги… щто толлары — пумашки. У моиго отец твести верблютов.

Общий смех стебущихся студентов. Глаза Юсифа наливаются кровью.

— Щто… Щто ти, щто ви панимаете? Какой, павашему, самый лючий в мире автомобиль? Кар? Щто? Кадиллак? Один верблюд — два кадиллак, это ви понимайт?

В другой раз:

— Юсиф, иди с нами в шахматы играть.

Долго стоит, подбирает слова.

— Чакмат — бурчюазый игра.

Боря Охгберг

Привел в комнату девушку. Угостил вином, пирожным. Потом вежливо спросил:

— Можно, я вас на руках отнесу в постель?

Она сказала:

— Можно, я подумаю?

Подумала:

— Лучше я своими ногами пойду.

Профессор МГУ Николай Иванович Стяжкин был человеком незаурядным. О нем среди студентов ходили легенды, анекдоты и даже притчи. Видимо, я напишу о нем еще несколько строк, когда буду писать о наших, логических профессорах. Сейчас скажу только, что экзамены Николай Иванович принимал по системе, которую тогда называли армейской:

— Знаешь — «отлично»!

— Не знаешь — «хорошо»!

И был у нас на курсе милый, аккуратный паренек Боря Охгберг, именно ему и посвящается главка, очень следил за своей внешностью, щеточку для костюма с собой таскал. Говорил, что девушкам нравится, когда он охорашивается прямо при них. Девочки, симпатичные, серьезные девочки, студентки, его и вправду любили и не сопротивлялись при знакомстве. Симпатичных девушек, но не студенток он называл белошвейками и относился к ним несколько пренебрежительно.

Учился он неплохо, были и другие оценки кроме троек, но любил в сессию «неуд» получить. Это его моментально взбадривало, мобилизовывало, и он начинал ходить в библиотеку вместо свиданий и заниматься не только знакомствами.

А тут он говорит:

— А спорим, ребята, я у самого профессора Стяжкина сумею «неуд» получить и тем войду в историю.

Спорить не поспорили, но договорились удачу коллективно отметить.

Вытянул Боря билет, сел готовиться, как бы «неуд» получить.

Подходит к Николаю Ивановичу с понурой головой и говорит честно:

— Я первого вопроса совсем не знаю.

— Хорошо, — отвечает профессор. — Переходите ко второму вопросу.

— А тут, — говорит Боря, — вообще странное дело. Казус. Я вот пока сидел готовился, подсчитал: во втором вопросе, в формулировке вопроса ровно тринадцать слов. Три из них я хорошо знаю, еще шесть — точного определения не дам, но смысл понимаю, а вот остальные четыре слова, тут беда, хоть убей, буквально в первый раз слышу.

— Хорошо, — говорит профессор. — Тогда вот на листочке возьмите задачу, садитесь, подумайте над ней.

Боря был сильно обескуражен, морально сдался. Вышел минут через двадцать к столу и уже дрожащим от жалости к себе голосом обреченно сказал: «Эту задачу я решить даже и не представляю себе как…»

— Хорошо, — сказал Николай Иванович, — раз вы задачу решить не можете, то и я не могу поставить вам «отл».

И поставил в зачетку «хор».

Но главное потрясение наступило когда мы узнали, что Леночка К. получила в тот же день у того же Стяжкина «УД»! На вопросы: «Леночка, как тебе это удалось?» — она только убегала, а однажды даже заплакала.

А была она вовсе не блондинкой, а наоборот, яркой брюнеткой.

Как-то была объявлена открытая лекция Андрея Николаевича Колмогорова, едва ли не самого крупного математика нашей советской эпохи. А о нем, как о лекторе, ходили легенды. В смысле о том, насколько он плохой лектор. Мысли в его голове проносились с такой гениальной скоростью, что простой талантливый язык не успевал. Он, например, мог нарисовать на доске многочлен и объяснить два из семи его составляющих. И дальше. А из зала вопрос:

— А как же с третьей составляющей?

— Ах, я забыл.

— А с четвертой?

— Где? С какой? Она вообще здесь не нужна. Кто ее здесь написал?

О пятой, шестой и седьмой уже спросить стесняются.

Говорили, что между великим Колмогоровым и другим всемирноизвестным очень крупным ученым, тоже математиком, были весьма прохладные отношения. И вот почему. Как-то Андрей Николаевич читал свою лекцию на отделении, которое возглавлял этот другой, именно очень методичный и аккуратный в словах ученый.

Прочитал и спрашивает:

— Вопросы есть?

Гробовая, испуганная тишина.

— Как же так, идеи свежие, материал новый, как же это вопросов нет?

И тут встал его будущий враг и тяжко ущемил гения:

— Мне показалось, что я единственный, кто понял, что вы нам пропели. Если вы позволите, я переведу с птичьего языка на нормальный, и вопросы появятся.

Ну кто ж на это не обидится?

Про его манеру читать лекции в мои годы ходил такой анекдот.

Если Колмогоров читает лекцию студентам, то понимают только аспиранты, если аспирантам — то только кандидаты, если кандидатам, то только доктора. Если А. Н. читает лекцию для докторов, то понимает только Хинчин, его ближайший друг, тоже академик.

Так вот, читал лекцию Колмогоров в актовом зале МГУ. Андрей Николаевич излагает геометрию, построенную на четырех точках в углах квадрата. Довольно долго все было понятно. Вот на чертеже появляются другие три, условные, несуществующие точки: точка пересечения несуществующих диагоналей квадрата и две точки пересечения параллельных — горизонтальных и вертикальных. На доске эти точки располагались так: в центре рисунка, далеко справа и далеко внизу.

— Теперь соединим эти три точки одной прямой линией, — сказал Колмогоров и довольно ловко на доске соединил с поворотом на девяносто градусов.

Тут Боря Охгберг так оглушительно захохотал, что лекция на несколько секунд прервалась. Боря, не переставая хохотать, вышел из зала.

Купил себе Боря музыкальный инструмент: дудочку с клавишами, у него какое-то начальное музыкальное образование имелось. Но, человек вежливый, очень уж сокамерникам не досаждал. Дудел себе потихоньку, когда все остальные на занятия уходили. И еще он писал рассказы. Какие-то реальные случаи из музыкальной жизни, он какое-то время в составе оркестра провожал жмуриков в последний путь. Рассказы были просты и неинтересны. Так, в жизни, за чашкой чая можно и послушать, но как отдельные произведения — не тянут.

Я ему так и сказал и ждал, чем он мне ответит. Очень быстро дождался.

Когда в нашей комнате никто из девочек не ночевал, а спать еще не хотелось, мы иногда в полном или неполном составе свет гасили, и я читал стихи на память. Марину Цветаеву, например, как страницы листал, мог стихов сто подряд. Ну по крайней мере тридцать.

И вот как раз после того, как я покритиковал Борю, он мне и говорит:

— А почитай-ка свои стихи, ведь ясен пень, ты сам тоже пишешь.

У меня было полминуты на размышление, и я решился. От Цветаевой отказался, все-таки у нее нет-нет да и проскакивает женский род, а остановился мысленно на Багрицком и подумал: сразу не помню, но, может быть, у Бунина есть что-нибудь морское.

Сказал, что, мол, печатался редко, писал в основном о море (врал). И стал медленнее, чем обычно, читать Багрицкого:

Ай, греческий парус, ай. Черное море,

Черное море, Черное море, вор на воре…

Не так уж я его и люблю и не много знаю, прочитал стиха три.

Долго молчали.

Нет, думаю, не буду Бунина трогать, не могу вспомнить ничего про море, только «Что ж! Камин затоплю, буду пить… Хорошо бы собаку купить» из ума не идет. Еще полежали в темноте.