Тут я загрустил. Я не паникер, но пессимист, уверен, что из возможных вариантов мне придет худший, а в идеальном случае два ненужных вольта в прикупе. Написал я на бумажке все известные мне цифры по первому и второму вопросам, за минуту уложился и стал с тоской предсмертной рассматривать экзаменаторов. Главный, тут уж точно именно главный, был мужик за пятьдесят с отменной сократовской лысиной, и рядом — две ассистентки-аспирантки без права решающего голоса. Мужик замечательный, в том смысле, что очень эмоциональный. Если абитуриенту удавалось сказать что-то разумное, он свою огромную лысину приближал к столу, если же поступающий, наоборот, нес ахинею, профессор откидывался и все дальше отпадал от стола вовне.
Грубо, но точно говоря, чем ближе лысина к столу, тем выше оценка. Задача ясна: первой же фразой положить его мордой на стол и дальше что угодно, только не давать ему приподниматься. Помучился я минут пять и придумал вводную фразу на полстраницы:
— Социально-экономическая ситуация, которая сложилась на юге России в первой половине девятнадцатого века может быть охарактеризована тремя основными особенностями…
Все остальное время, пока моя очередь не наступила, я пытался припомнить, как звали Белинского и Добролюбова, за даты жизни даже не принимался, глухо. Белинского сразу вспомнил, а Добролюбова не вспомнил совсем. Вот такое у меня было настроение.
Голос у меня хороший, дикция, выразительность. Первую фразу я отчетливо, без запинок сказал, как умный человек, коллега. Профессор ручки убрал, чтобы лежать лицом на столе было удобно. Ну в общем, ответом на первый вопрос он был очень доволен, ни разу выше вершка от стола.
Второй вопрос скучный и, видимо, вне зоны его научных интересов, он на своих помощниц посматривал, как бы их мнение узнавал. Я на них не смотрел. Фейсом в тейбл, как нынче говорят, и никаких других поползновений.
Все-таки и о Белинском я довольно много ему и без дат наврал, он был доволен. Уже потянул ведомость, чтобы влепить туда «отл», но так, на излете говорит:
— Вот тут у вас в билете Белинский и Добролюбов, а вы Добролюбова даже ни разу не упомянули. Отвечаете вы хорошо, но хоть бы одну фразу…
Вот! Слышу свист топора…
— Одну фразу? Лекцию, диссертацию! Добролюбов ушел из жизни в двадцать пять молодых лет, но это именно о нем один из величайших поэтов России Алексей Николаевич Некрасов сказал: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало…»
Мужик-историк даже крякнул от сочувственного восторга и, кажется, подмигнул мне.
Я вылетел из аудитории с диким криком:
— Сдал!
Голос у меня сильный. Народ собрался.
Смешно же то, что Саша Н., уважаемый студент четвертого уже курса, как обещал, болел за меня, стоял за дверью, видел в щелочку и все происходящее распонял… иначе. Он, правда, догадался, что я в растерянности, что чего-то не знаю. Но, во-первых, он решил, что подряд всего не знаю, а во-вторых, в-главных — опять это слово, подумал, что, когда дяденька-профессор к столу мордой припадает, это не хорошо значит, а плохо. Как бы: вот я тебя и поймал, сейчас съем.
Короче, поступил. А Люся не поступила. И уехала в Симферополь, жить на моем месте в маминой квартире, ума набираться.
Года через три я встретил Валерку Казиева, симпатичного азербайджанца, мы с ним вежливо здоровались, но никогда не разговаривали. А тут он мне говорит:
— Знаешь, чему я научился на факультете? Прежде всего тому, как сдавать экзамены. Знаешь не знаешь, а экзамен должен быть сдан. Это игра. Ты ее должен выиграть, а профессор не имеет ничего против, чтобы проиграть. Мне кажется, скажут мне, что надо сдавать химию, я только спрошу, когда и в какой аудитории.
Ну да, верно. Этому искусству я стал учиться при поступлении, на вступительном экзамене. И стал в этом профессионалом, раньше, чем философом. Научился.
Профессура
Это было сорок лет назад. Больше. Многие преподаватели поумирали. И студенты, мои сокурсники. Трудно разгрести эмоции и рассмотреть, что имеет историческую ценность, а что только для меня.
Вот я учился и выучился в МГУ. Профессоров своего факультета если не близко за руку знал, а и таких больше десятка, то по коридорам и в лицо. К профессорам с других факультетов на лекции ходил, любопытно было. Не ко всем подряд, а выборочно, понаслышке.
И вот какой у меня получился субъективный вывод. Не то чтобы не все, а пожалуй что не более половины профессоров МГУ тянули на высочайшее звание — профессор МГУ.
На нашем факультете, философском, таких было просто мало.
Я не знаю, да не очень и хочу узнать скрытые механизмы, как в такие профессора попадают и остаются. Но когда-то в кухонном разговоре какой-то знакомый, выдающий себя за специалиста, сказал мне, что кремлевская, самая престижная в стране поликлиника — отнюдь не самая лучшая в профессиональном смысле. Туда врачами попадают совсем не по таланту, а гораздо более надежным образом, по блату. Кормушка, ко всему хорошему близко, о плохом предупредят, кто может — упустить нельзя. Знатное место. Конечно, кое-кто там именно по таланту, по результатам творческого труда, по публичному, в том числе и международному, признанию, но редко. А попав туда и утвердившись в свою наступившую очередь, начинает родичей и свояков протаскивать, пристраивать, окружать.
Не знаю, не лечился.
Подобные механизмы действовали, видимо, и у нас, в другом сладком-масляном месте, в престижнейшем вузе страны, в МГУ. Кого туда брали? Я уж не говорю о прописке, отсутствие которой отсекало огромный процент способных соискателей. По родству. Целые династии. От деда к отцу и внукам, каждому по собственной кафедре. Могу фамилии назвать, но кому интересно и так знают.
Кольцевая порука, система взаимопомощи. Ты здесь моего племянника пристрой, а за это я твою жену приму в другое престижное заведение.
Один завкафедрой взял девушку, которая разрешила ему себя взять. За спиной у них шептались, ругались, шипели, пыхтели, а дело сделано. Есть новая профессорша всемирно великого университета. Не тянет? Смотря что, а то вполне тянет.
Наконец, наиболее честный, трудовой путь. Вот аспирант, может, не семи пядей, но получше соучеников. И работа серьезная, ясно, что и с докторской со временем справится. И как человек хороший. Национальность, прописка, партийность — все как полагается. И место есть. И берут. А у него дефект речи, исключительная стеснительность и робость. Нет умения убеждать, быстро находить аргументы. Нет обаяния.
А ведь профессор — это не просто ученый, как многие считают, он обязан внятно изложить предмет незнающим его, научить их и, если удастся, своими проблемами озадачить и соблазнить, увлечь и вдохновить. А это далеко не всем профессорам дано.
Выработали, понимаешь, усредненный образ преподавателя вуза, профессора. Как должен выглядеть хороший преподаватель МГУ, например?
Высокий, стройный, подтянутый. Для образцового преподавателя допустима седая прядь. Ну в общем, хороший преподаватель выглядит так же, как и образцовый прораб, актер, адвокат, сталевар, инженер, стахановец — смотри плакаты советских времен. Как должен говорить хороший лектор? Речь его должна быть плавной и ровной, «говорит как пишет», а предмет должен излагаться последовательно, логично, без пропусков и перескоков. Говорить гладко и складно, без словесной шелухи, всяких там «вроде», «так сказать», «значит», тем более без посторонних звуков: всхлипов, свистов. Грамматические, как и стилистические, огрехи не-до-пу-сти-мы.
Лучше всего прямо читать заверенный цензурой текст. Многие так и делали. Образцовый лектор может иногда оторваться от своих конспектов и сделать небольшое отступление патриотического характера с выражением намерений верноподданнического характера.
Короче, если в десятибалльной системе оценивать, то округленно средняя оценка профессора МГУ будет вовсе не десять, как надлежит быть, а, скажем, восемь и две десятых. В худших случаях — около шести.
