Это было для меня новым ударом! Давно ли мы провожали Елизара Федоровича, а вот теперь еще одного лучшего друга — Степку. Неужели нельзя жить так, чтобы не расставаться?
А вечером пришел прощаться к нам и сам Степка.
— К маминому брату уезжаем, к дяде Мише. Он в Чите агрономом работает. Нас к себе зовет, — говорил за нашим обеденным столом Степка, а я смотрел на его рыжие прилизанные волосы, веснушчатые нос, щеки, даже глаза, и старался запомнить каждую его черточку. Увидимся ли мы еще когда снова?
Мама и баба Октя угостили Степу пирожками с повидлом, я подарил ему на память две книги, и мы пошли к Саше и Волику. Целый час все четверо в обнимку бродили по берегу Ангары, пели полюбившуюся нам «Картошку» и почти не разговаривали. Что творилось у каждого на душе — я не знаю, но было очень, очень тоскливо. Проводили мы Степу до самых обозных мастерских.
А утром пришел ко мне Волик и сказал, что весь отряд хочет завтра идти на станцию.
…Привокзальная площадь забита повозками, телегами, экипажами. Шумно и людно было и на перроне, особенно когда объявили посадку. Мы переждали суетню и так, колонной, со знаменем впереди зашагали вдоль поезда к Степкиному вагону. Возле подножки его стояли уже Степка, дядя Егор (я сразу догадался, что это он), Степкина мама и еще несколько человек, видимо, знакомые или родные. Степка, увидав нас, от неожиданности разинул рот и вытаращил свои желтые глаза, как на чудо. Удивился нашему появлению и дядя Егор.
— Да никак вся твоя «Черная Борода» пришла на проводы? — громко воскликнул он. — А ну, командир, принимай войско… то бишь провожающих!
Степка сделал салют, потом подошел к нам и каждого обнял, каждому пожал руку.
— Подкову не потерял? — спросил он меня. — Гляди, не теряй, она счастье приносит. Ну, прощай, Коля!
Мы обнялись. Степка поднялся на подножку, но вдруг снова соскочил, подбежал к знамени и поцеловал его угол с кистью. И снова, уже на ходу, прыгнул в тамбур. Вагоны дернулись, жалобно звякнули буферами и стали медленно набирать скорость…
Рано утром меня разбудил человек в ушанке. Я никак не мог сообразить, где я и что это за человек, пока он сам не назвался связным и не напомнил мне о поездке.
Лошади с партизанской почтой уже ждали нас. Я уселся в седло и тут же чуть не свалился: лошадь дернула, а я потерял опору и пополз вниз.
— Хорош наездник, — засмеялся комиссар, удержав лошадь. — Доедете?
— Доеду! — ответил я уверенно и даже дал коню шпоры. И снова чуть не вылетел из седла.
Ехали мы полянами, перелесками и таким дремучим лесом, где можно было проезжать только друг за другом, да и то все время пригибаясь к луке, чтобы не оставить на сучке шапку или голову.
К вечеру следующего дня нас задержал дозор «Черной Бороды» и доставил в штаб отряда. Сердце мое отчаянно забилось. Нас привели к гладко выбритому человеку в треухе и немецкой куртке. Незнакомец поднял на нас глаза и сердито спросил:
— Кто такие?
Связной назвал себя и передал почту. И, пока человек в треухе распутывал бечеву, я, наблюдая за ним, уже каялся, что ради безумной надежды встретить кого-нибудь из друзей детства отстал от самолета.
— А этот товарищ, — связной показал на меня, — корреспондент фронтовой газеты. Приказано его к вам доставить.
— С фронта? — удивился человек в треухе. — Так какого же черта вы молчите, товарищ… товарищ старший лейтенант! — Он только сейчас внимательно разглядел и меня и мои погоны. — Садитесь, рассказывайте, что там на Большой земле?..
— Давно ли вы командир отряда? — спросил я в свою очередь.
Человек в треухе покачал головой.
— Я не командир. Я начальник штаба. А командир будет сегодня к вечеру. Он сейчас в разведке.
И снова застучало, забилось сердце. Значит, надежда еще жива!
До вечера я проговорил с начальником штаба, с партизанами и прилег отдохнуть на услужливо постеленном мне тулупе. Но уснуть не пришлось. Меня окликнули и повели к командиру.
Я вошел в землянку, но снова застал в ней только начальника штаба.
— Сейчас придет. Да вы садитесь, товарищ старший лейтенант. Ишь ведь, как вам не терпится, вижу, — сказал он и, натянув покрепче треух, вышел из «штаба».
Я огляделся по сторонам. Топчан накрыт полушубком. Вместо подушки — ватник. Железная печь «буржуйка», два–три табурета и крошечный самодельный столик — вся обстановка…
С шумом распахнулась дверь, и в землянку просунулась непокрытая рыжая голова, а затем появился и весь рослый, обвешанный гранатами, ремнями, патронными лентами…
— Степка!!
— Колька!!
— Дождались, товарищ старший?.. — вошел и начал было начальник штаба и запнулся: два взрослых человека — командир «Черной Бороды» и корреспондент фронтовой газеты — прыгали и орали, как дети:
— Колька!!
— Степка!!
…Тусклым ленивым огоньком светит с бревенчатой стены, закопченной до низкого потолка, висячая лампа. Тесный дощатый столик завален объедками, грязной жестяной посудой, пустыми кружками и целой горой окурков. Уставшие от жарких расспросов и рассказов, хмельные от крепкого трофейного вина и счастья, мы сидим друг против друга и все еще стараемся наглядеться…
Степа (теперь неловко было бы назвать его Степкой) подвел меня к топчану, над которым я еще раньше заметил скрещенные немецкие кинжалы и пистолеты, показал на приколотые под ними фотографии двух бородачей, вырезанные из какой-то газеты.
— Узнаешь?
В одной из них я сразу же узнал Волика. Другое бородатое лицо мне было незнакомо.
— Родной батя Волика, — подсказал Степа.
— Черная Борода?!
— Он самый. Я этот снимок в архивах Пятой Армии[38] раскопал. А тут Волик мне свою «бороду» прислал. С тех самых Ленских приисков, где когда-то твой папаша трудился. Потом война. Потерялись. И вдруг читаю: «Герой Советского Союза Рудых»…
— Волик?! — не удержался я.
— Ведь это что: династия героев! Вот я и послал туда оба снимка…
С минуту мы оба молча вглядывались в газетные снимки.
— Да, ведь я и Яшку Стрижа раскопал! — неожиданно вскричал Степа.
— Яшку! Где?..
— В одном селе. Под Бежицей. Мы туда к немцам в разведку ходили. Ну и встретились…
— Как же?..
— Представь: полицаем устроился! Помнишь, когда их раскулачивали, лавку отняли, Яшка нам с тобой потроха выпустить обещал? А получилось наоборот… Мы его на березе повесили…
— А я Машеньку видел, — в свою очередь немало удивил я друга. И, достав из планшета цветную открытку, протянул ему. — Вот: Маша!
Степины веснушчатые глаза забегали по открытке. Повернул ее обратной стороной, прочел вслух: «Третьяковская государственная галерея. „Ангарские зори“. Мария Рудых».
— Но ведь «Ангарские зори»… — начал было он.
— Мечта Елизара Федоровича, — понял я его с полуслова. — Умер наш друг. В прошлом году умер. А вот мечту его Машенька воплотила…
Информация об издании
Н. Чаусов
Степкина правда
Повесть
Приволжское книжное издательство
Саратов 1968
Р2
Ч-26
Издание второе
Чаусов Н.
Ч-26
Степкина правда. Повесть. Саратов, Приволж. кн. изд., 1968.
192 с.
Двадцатые годы… Не так давно окончилась гражданская война, жизнь еще тяжела и беспокойна. Но первые пионерские горны уже звучат над страной. В повести рассказывается, как в одном из сибирских городов организовался пионерский отряд, как ребята боролись с бойскаутами, как учились и дружили.
