– Нам надо об этом поговорить, – сказал Месснер.

– Не о чем тут говорить.

– По-моему… – начал Месснер. Его мучила совесть. Ему казалось, что, будь у него побольше мозгов, инцидент давно был бы исчерпан. – …Вам надо кое-что обдумать.

– Ш-ш-ш, – остановил его командир Бенхамин, приложив палец к губам. Он указал на доску: – Начинается.

Месснер прислонился к стене, охваченный внезапной усталостью. Ишмаэль передумал и убрал руку с пешки.

– Давайте я вас провожу, – предложила Роксана Месснеру.

– Что? – встрепенулся командир Бенхамин.

– Она сказала, что хочет проводить господина Месснера к двери, – перевел Гэн.

Но Бенхамин уже потерял интерес ко всему, что творилось за пределами шахматной доски. Ему хотелось знать, действительно ли мальчик научился играть.

– Расскажите, что они там собираются делать, – попросила Роксана, когда они спускались в холл. Гэн шел рядом, поэтому все трое говорили по-английски.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Имеете наверняка! – настаивала Роксана.

Он посмотрел на нее – и вот уже в который раз удивился тому, какая же она маленькая. В тот вечер она запомнилась ему громадной и величественной. Но, стоя рядом с ним, она выглядела такой крошечной, что ее легко можно было спрятать под пальто, будь у Месснера пальто. Он мог бы просто прижать ее к себе и вывести из дома. В Женеве у него была замечательная шинель, доставшаяся от отца. Отец был крупнее Месснера, но тот все равно носил шинель – как из сентиментальных, так и из практических соображений. При ходьбе шинель красиво развевалась.

– Я всего лишь курьер, средство связи, – пояснил Месснер. – Я приношу бумаги, уношу бумаги, удостоверяюсь, что у вас хватает масла для бутербродов. Меня ни в какие дела не посвящают.

Роксана взяла его под руку, без всякого кокетства, а так, как героиня английского романа XIX века берет под руку джентльмена, отправляясь на прогулку. Сквозь рукав блузки Месснер чувствовал тепло ее руки. Ему очень не хотелось оставлять ее в доме.

– Пожалуйста, расскажите мне все, – зашептала она. – Я потеряла счет времени. Иногда мне кажется, что это теперь мой дом, что я останусь здесь навсегда. Если бы я знала это наверняка, на душе у меня было бы спокойней. Вы меня понимаете? Мне нужно знать, как долго это еще может продлиться.

Видеть ее каждый день, стоять возле дома на тротуаре вместе с огромной толпой и слушать ее пение – разве не чудо?

– Мне кажется, – наконец выдавил из себя Месснер, – это может продлиться еще очень долго.

Гэн следовал за ними, как вышколенный дворецкий, почтительный, но готовый к услугам по первому требованию. Он слушал. Месснер сказал «очень долго». Он подумал о Кармен, обо всех языках, которые могла бы выучить смышленая девушка. Да, заниматься ей придется очень долго.

Заметив троицу, Рубен бросился им навстречу, торопясь, пока охранники его не заметили.

– Месснер! – возгласил он. – Это просто чудо! Я вас ждал, ждал, и вот! На ловца и зверь бежит! Как там наше правительство? Уже нашло мне замену?

– Ну что вы, как можно, – успокоил вице-президента Месснер. Роксана отпустила его руку и сделала шаг к Гэну. Месснеру тут же стало как будто холоднее.

– Нам нужно мыло, – быстро тараторил вице-президент. – Всякое. Банное, хозяйственное, туалетное.

Месснер слушал его рассеянно. Ему хотелось поговорить с Роксаной еще. И Гэна им никакого не нужно: Месснеру теперь даже сны снились на английском языке. Когда еще им представится случай побыть наедине!

– Посмотрим, что я смогу сделать, – рассеянно пробормотал он.

Рубен вспылил:

– Да что с вами, я же просто прошу мыла!

– Да-да, конечно, завтра будет мыло, – пришел в себя Месснер. Откуда вдруг в его голосе взялась такая мягкость? Месснеру очень хотелось вернуться домой, в Швейцарию, где почтальон, который не знал о нем ровным счетом ничего, каждый день приносил ему почту и клал ее в нужный ящик. Ему хотелось снова стать никому не нужным, незаметным, неизвестным. – Ваше лицо наконец зажило.

Кажется, вице-президент и сам почувствовал неуместность своего раздражения – как можно ругаться из-за мыла с другом, несущим такую ношу! – и слегка дотронулся до своего лба.

– Я думал, уже никогда не заживет. Шрам ужасный, да?

– Выглядите, как герой! – заверил его Месснер.

– Я буду говорить, что получил его от вас. – Рубен весело заглянул в водянистые глаза Месснера. – Что у нас с вами случилась поножовщина в баре.

Месснер подошел к двери и поднял вверх руки. Беатрис и Хесус, охранявшие двери, тщательно осмотрели его и охлопали – от прикосновения девичьих рук Месснеру стало неловко. Точно так же они поступили, когда он пришел. Он не мог понять, почему эту процедуру надо производить не только на входе, но и на выходе. Что он мог отсюда вынести тайком?

– Они думают, что вы можете украсть мыло, – сказал вице-президент, как будто читая его мысли. – Им непонятно, куда оно девается, – сами-то они им не пользуются.

– Марш назад на диван! – приказал ему Хесус.

Вице-президент и так уже хотел вздремнуть и без дальнейших препирательств отправился в гостиную. Месснер вышел из дома, ни с кем не попрощавшись.

Роксане не давали покоя мысли. Она думала о Месснере: казалось, он скорее предпочел бы сам оказаться заложником, чем нести тяжкое бремя единственного человека, которому разрешено входить и выходить из этого дома. Она думала о романсах Шуберта, об ариях Пуччини, о выступлениях, которые она уже пропустила в Аргентине, о выступлениях, которые она пропустит в Нью-Йорке. Договориться о Нью-Йорке стоило таких усилий, эти выступления были так важны для нее, – правда, Роксана поздно это поняла. Она думала о том, что ей петь завтра в гостиной. Снова Россини? Но больше всего она думала о господине Хосокаве и о том, что с каждым днем становится все более зависимой от него. Если бы не он, она наверняка потеряла бы рассудок уже в первую неделю после захвата. Но, с другой стороны, если бы не он, она бы никогда не приехала в эту страну. Ее бы просто сюда не позвали. Жизнь так и катилась бы ровно, словно поезд, строго по расписанию: Аргентина, Нью-Йорк, визит в Чикаго, потом снова в Италию. А теперь пришлось притормозить. Она думала о Кацуми Хосокаве, который сидит у окна и слушает ее пение. Как так получается, что можно полюбить человека, с которым нельзя даже поговорить? Теперь она верила, что все это совпало не просто так: его день рождения, и то, что подарком на этот день рождения по сути стала она, и то, что они оказались теперь запертыми в этом доме, причем так надолго. Как иначе они бы встретились? Как иначе могли бы узнать друг друга двое людей, говорящих на разных языках, живущих в разных концах мира? Никак, если только не располагать невероятным количеством свободного времени, чтобы просто сидеть вместе и вместе ждать. Но прежде всего ей следует позаботиться о Кармен.

– Вам ведь знакома Кармен? – обратилась она к Гэну, когда они возвращались в маленькую гостиную, чтобы досмотреть шахматную партию. Она специально остановила его посреди коридора, подальше от дверей, чтобы задать этот вопрос.

– Кармен?

– Я знаю, что вы ее знаете. Я видела, как вы с ней разговаривали.

– Разумеется. – Гэн почувствовал, как в груди его что-то оборвалось, и теперь отчаянно пытался унять сердцебиение.

Но Роксана на него не смотрела. Взгляд у нее был рассеянный, словно певица устала. Был только полдень, но утренние репетиции часто утомляли Роксану. Охранники даже разрешали ей поспать днем. Если Кармен в это время не дежурила, Роксана отыскивала ее, брала за руку и вела к себе в спальню. Ей лучше спалось, когда рядом была Кармен. Девушка была лет на двадцать ее моложе, но в ней было что-то такое, что умиротворяло Роксану, помогало сохранять присутствие духа.

– Милая девочка, – сказала она. – Она приносит мне по утрам завтрак. Иногда я выхожу по ночам из спальни – а она спит в коридоре. Но не всегда.