Полю нужно было развеяться. Он доехал до Кербуана и прогрохотал по двору мимо поставленной на козлы байдарки Симона, вдоль огородных грядок, прямо к задней двери. Симон сидел на пороге, по обычаю состоявшем из двух ступеней, чтобы в дом не смогли пробраться крохотные тролли-корриганы, и курил.

— Привет! — поздоровался Поль. — Выпить не найдется?

— Помоложе или постарше?

— Все сгодится, что старше меня.

— Такое еще поискать надо.

Первую бутылку, «Кот дю Рон», они распили в полном молчании, только раз прерванном благодарным хмыканьем Поля, когда Симон подвинул ему на деревянном подносе багет, соленое масло и паштет с перцем. Как обычно, Симон процарапал на исподе хлеба крест.

Вторая бутылка, «Эрмитаж», вернула Полю дар речи.

— Evit reizhañ ar bleizi, Ez eo ret o dimeziñ, — констатировал Поль: «Я приручил волчицу, когда на ней женился». — Зачем я только взял в жены Розенн! Если бы я на ней не женился, я бы ее и не потерял. Дурак я, дурак, овца безмозглая!

— Нда… Da heul ar bleiz ned a ket an oan^[105], — сказал Симон. — Особенно, если волк уже завел себе новую овечку.

Хотя это Поля не утешало и не излечивало от несчастной любви к Розенн, больше по этому поводу как будто и сказать было нечего.

Симон свернул несколько блинов, начинив их козьим сыром, инжиром и маслом, зажег газовую печь и сунул туда. Спустя пять минут друзья стали есть руками. Совладать с ножами и вилками к этому моменту им уже было трудновато.

— Я что, слишком старый? — спросил Поль, когда они откупорили третью бутылку; согласные он уже произносил неотчетливо, они уплывали куда-то вдаль по волнам красного вина в импровизированном бокале — вымытой банке из-под горчицы.

— Для чего старый-то? Для пьянства? Для пьянства старых не бывает, бывают только слишком молодые. Yar-mat!^[106] — Они чокнулись.

— Для женщин. Слишком старый для женщин. — Поль провел рукой по лысине.

— N’eo ket blev melen ha koantiri, A laka ar pod da virviñ^[107], — помолчав, ответил Симон. Он тихонько рыгнул.

— Да уж, точно, дело, наверное, в характере… или в чем-то таком. Мне нравятся любые женщины: темненькие, маленькие, толстенькие, даже дурнушки, — но ни одной я не нужен. Ну почему? Я что, слишком независимый?

— Нет, слишком красивый, garz^[108], — сказал Симон и наконец добился желаемого эффекта: Поль расхохотался.

Он смеялся, забывая несчастную любовь к Розенн и ненависть Нольвенн, а Симон встал, пошатываясь. Вернулся он с бутылкой шампанского.

— Молоденькое. Несовершеннолетнее, — прошепелявил он, поставив перед Полем бутылку «Поль Роже». Они налили шампанское в чистые бокалы для воды.

— Плевать на пол и говорить по-бретонски воспрещается! — прорычал Поль командным тоном.

— Слушаюсь! — откликнулся Симон. Они синхронно наклонились и сплюнули на плитки кухонного пола.

Осушив бокал тремя внушительными глотками, Поль заговорщицки приблизил голову к Симону.

— Эта Марианна… — начал он.

— Гммм… — промямлил Симон.

— В ней есть что-то такое… Рядом с ней чувствуешь себя молодым. Рядом с ней мысли приходят в порядок, на сердце делается легко. Понимаешь, о чем я?

— Не-а.

— Я как-то раз подошел к ней, когда она на террасе, на солнце, гладила салфетки, и все ей рассказал. Просто вот так взял и все рассказал.

— Что «все» — то?

— Про Розенн и про войну.

— А потом?

— А потом она что-то такое сделала…

Поль встал и положил Симону руку на запястье.

— С ума сойти.

— Я этого повторить не смогу. Из меня тогда вышла… какая-то тень. Даже не знаю… Но какая-то тяжесть с души упала. Боль утихла. И все это она сделала наложением рук.

Симон неторопливо кивнул.

— Я рассказал ей о море. И сам не знаю зачем. Она умеет слушать сердцем. Когда я на катере проплываю мимо «Ар Мор», она машет мне из окна. Никто никогда не махал мне из окна. С тех пор как она здесь живет, я и на суше не тоскую по морю. Понимаешь? Марианна как море, только на суше.

Поль снова сел к Симону за стол.

— Да, приятель, совсем мы с тобой состарились, — прошептал лысый силач и потянулся за бутылкой шампанского.

21

Когда Марианна через несколько дней во второй раз увиделась с Паскаль, та несла в руках мертвого ворона.

— Это дар, — прошептала ей Паскаль, указав подбородком на небо. — Она меня по-прежнему любит.

Марианна ощутила любопытство. И тревогу. Именно тревога снова погнала ее в имение Гуашонов; Жанреми обозвал Паскаль Гуашон «folle goat», и мадам Женевьев чуть было не дала ему пощечину: «Она не сумасшедшая из леса! Она dagosoitis!»

Добрая ведьма. Когда Марианна спросила, откуда Паскаль знает немецкий, Женевьев объяснила ей, что та много лет работала стюардессой, летала из Франции в Германию и обратно, повидала весь мир, где только не побывала! Пока рассудок у нее не помутился, она говорила на шести языках, включая японский и русский.

— Вóроны — посланники потустороннего мира, — мечтательно сказала Паскаль. — Он упал прямо мне под ноги. — Она вновь посмотрела в ослепительно-голубое небо. — Луна, матерь, мудрая старица, небо и земля, мы приветствуем тебя. Ты светишь всем, кто свободен и чей дух неукротим, — тихо пропела Паскаль.

Напевая, она двинулась дальше, в глубину сада. Возле старого каменного домика, служившего сарайчиком для садового инвентаря, которым почти не пользовались, росли густые кусты роз, усыпанные благоуханными красными цветами.

Под одним кустом Марианна заметила стеклянную банку с завинчивающейся крышкой. Сначала ей показалось, что в банке лежит крохотная змейка. Но там покоилась бледная пуповина.

Паскаль решительным жестом сунула Марианне в руки птицу. Перья у ворона были мягкие, как шелк. Паскаль тяжело опустилась на колени и взялась за маленькую лопатку. Потом она вырыла ямку, перевернула над ней банку и снова засыпала ямку землей.

А потом Паскаль сделала нечто, по-настоящему потрясшее Марианну: она нарисовала пальцем на земле три извивающихся языка пламени. Они почти полностью повторяли очертания ее родимого пятна!

Когда Паскаль встала с колен, слегка мечтательное выражение на ее лице исчезло. Теперь в ее глазах читались живость и ум.

— Наверное, я кажусь вам странной, — сказала Паскаль.

— Необыкновенной, — поправила Марианна.

— А это не одно и то же?

— Вы хорошо владеете немецким, но не настолько, чтобы чувствовать такие тонкие различия, — парировала Марианна.

Паскаль засмеялась.

— Пойдемте. Дайте мне этого пернатого.

— А что… Что вы сейчас сделали?

Паскаль бросила взгляд на крошечный холмик.

— Ах, вот вы о чем! Это тоже бретонская традиция. Женщина из деревни принесла мне пуповину своей новорожденной внучки. Кто попросит ведьму закопать пуповину своего ребенка под розовым кустом, может быть уверен, что у малыша будет приятный голос.

— Правда?

Марианна вспомнила о домашних родах, во время которых ассистировала бабушке. Пуповину тогда сжигали в камине, чтобы ее не утащила кошка.

Паскаль лукаво улыбнулась.

— Бывает по-разному. Ведь для нас всего реальнее то, чего мы сильнее всего ждем, так?

В увитом плющом окне, разделенном переплетом на несколько секций, Марианна заметила Эмиля: он сидел за массивным письменным столом и что-то читал. Он поднял голову, но ничем не показал, что рад ее видеть, и вновь углубился в чтение.

— Не знаю, — не без грусти сказала Марианна, — я особо ничего и не ждала от жизни.

— Ах, бедняжка! Но тогда хорошо, что вы сюда приехали. Мы постоянно чего-то ждем, на что-то надеемся. Надеемся, что все изменится к лучшему, эта надежда у нас в крови.

Паскаль положила ворона на испещренный порезами садовый стол и прикрыла птицу салфеткой.

— Эта земля… видите ли, бретонцы по-прежнему почитают свои легенды и поверья. Поэтому иногда им кажется, что они выше других народов. Здесь мы на краю света, penn-ar-bed, здесь заходит солнце, и повсюду мы ощущаем дыхание смерти — Ankou. Анку — это призрачная, едва заметная тень, но она неизменно сопровождает нас. Мы любим таинственное и загадочное. Иное. Мы надеемся встретить чудо за каждым камнем и под каждым деревом.