Такую цыганочку я попросил у Кристалии специально для Димкиной мамки. «Пусть к чудесам привыкает», — решил во мне Сашка-Крест. А вот Димка незамедлительно и по-деловому начал разворачивать свёртки, раскладывая их содержимое на доски кузова. И мигом вцепился зубами в пирожки, не хуже одичалого Барбоса, отгавкиваясь от меня голодными аргументами.

— Почему бы не покушать? Ням. Мы же только сверху покружимся. Ням. А крестик сам, как надо встанет. Хрум. Всем только покажется, что мы его поднимем. Хрум. Бульк.

— Я же сам собирался его поставить. Сам. Но, всё равно, дирижабль ненастоящий. Жалко, конечно, но мы тоже не настоящие лётчики. Законов воздуха, неба, ветра… Да ничего мы с тобой не знаем, — расстроился я с утра пораньше.

— Вырастем и узнаем. И настоящий дирижабль сделаем. Пусть не такой красивый, но сделаем обязательно, — успокоил меня напарник.

Мы перекусили всем, что собрала Настя и запили молоком из бутылки. Подлетая к Фортштадту на уже видимом для всех дирижабле, приготовились к таинству установки православного крестика.

— Попадья, — перепугался Димка и выронил из рук молочную бутылку, которая камнем булькнула в Кубань.

— Не дрейфь, пехота! — зарычал я, пробуждая в себе отвагу для смертного боя, и взглянул вниз.

Но картина была мирная, крики с приветствиями точно такими, как вчера, телеги, мужики в фуфайках, женщины в платочках, почитай, вся станица собралась на бугре в честь такого события. Никто не суетился, не стеснялся, не прятался, а страшная только для Димки попадья чинно готовилась к церемонии освящения восьмиконечного красавца и работы по его установке.

Мы зависли над опутанным верёвками крестом, и я попросил Кристалию сделать всё что понадобится самой, напомнив о нашем с Димкой нежном возрасте.

После того, как она дала тёплое согласие, я высунулся с грузовой площадки и начал изображать руководителя.

— Готовы? — рявкнул вниз, что было мочи, и увидел, как Кристалия опустила вниз верёвку с крюком, размотав её с металлической лебёдки, появившейся на площадке. — Ай, молодец, — тут же похвалил её за находчивость.

— Кубань как мамку люби! А её врагов жги, коли, руби! — загорланили станичники, давая понять, что уже заждались, и что у них всё готово.

Попадья с женщинами загнусавила религиозную песню, слов которой мне было не разобрать, потому, как мужики, не обращая на них внимания, продолжали кричать про Кубань и её врагов, и, конечно, командовать работой по установке креста.

— Зацепили! — перекричал всех Чехурда. — Вирай, покуда безветрие. Вверх помалу! Баб только корешком не смети.

Лебёдка зажужжала, крест ожил и медленно, но уверенно встал во весь рост.

— Лицом на восток! — не унимался Чехурда и размахивал руками, то ли на нас с Димкой, то ли на братьев-станичников.

И я, и Настевич во все глаза дивились картине, разворачивавшейся под нами на выбранном Стихией живописном склоне Фортштадта.

Попадья кропилом разбрызгивала на всех святую воду, а её помощница размахивала дымившим кадилом. Зрелище трогало душу, мужики метались, подтаскивали камни, размешивали цементный раствор, а мы с Настевичем ангелами парили над земной суетой.

— А папина душа это видит? — в тон моим мыслям спросил прослезившийся Димка.

— Конечно видит. Ради него мы всё затеяли. Ради памяти о нём. Все души это видят и обливаются слезами радости, — успокоил я ребёнка, понадеявшись, что так и есть на самом деле.

— Все умершие видят? — уточнил мальчишка.

— Души не умирают. Их Добрая тётенька провожает в рай. А сейчас и все живущие души видят, и все усопшие. Разве без их помощи у нас бы с тобой получилось?

— Видят, — согласился карапуз. — Такой большой нельзя не увидеть.

— Будь он поменьше, всё одно бы видели.

А крест уже встал вертикально и ровно. Металлическая труба перевесила всю конструкцию, потому что станичники грамотно его привязали к нашему крюку. Или Кристалия всё сделала с самого начала сама. Я не стал об этом задумываться, а поблагодарил мир за всё сразу.

— Спасибо, Кристалия, — зашептал, глядя вниз. — За помощь, за мужиков твоих, за дирижабль, за сердечное отношение к моим фантазиям. За всё.

Крест плавно, под жужжание лебёдки, опустился, вставляя свой корешок в ракушечную скважину, и тут же врос им в кубанскую землю, а мужички засуетились с отвесом, камнями, раствором, и радовались, что работа спорится в их, умеющих всё на свете, руках.

Через час всё было готово и, под крики с подбрасыванием шапок, станичники забегали, как ошпаренные и поздравили друг дружку с незабываемым событием, участниками которого стали.

Кристалия смотала верёвку с крюком на лебёдку, которая тут же исчезла, и начала выматывать вниз верёвочную лестницу бесконечной длины, прямо с нашей грузовой палубы, не озаботившись ни катушкой, ни её каким-нибудь свёртком или мотком.

— Это на кой? — забеспокоился я. — Чтобы они сюда залезли?

— Смотри. Уже один лезет, — подтвердил мои опасения Димка.

Снизу не кто-нибудь, а сам Чехурда с невесть откуда взявшейся шашкой наголо, уже карабкался вверх, собираясь отрубить мою и Димкину голову, и принести нас в жертву как агнцев, ради праздника.

— Ах, — вздохнул с облегчением напарник.

— Что там? — дрогнувшим голосом спросил я, не решаясь взглянуть на озверевшего станичника.

— Верёвки с креста срубает. Чтобы не остались после нашего отлёта, — объяснил малец, оказавшийся и любопытнее, и смелее меня.

Вокруг дирижабля моментально собрались десятки невидимых душ и рассмеялись раскатистыми голосами надо мной и моим страхом.

— Слышишь, как твой папка смеётся? — промямлил я, кое как переборов неприятные ощущения.

А души пуще прежнего захохотали, сотрясая всё вокруг. И воздух, и дирижабль, и нас с Димкой.

— Может это не они? — засомневался маленький смельчак.

— Теперь вижу, что не они. Это миры о почти тридцати садовых головах надо мной измываются. Смейтесь, хоть порвитесь. Мне вас всех не страшно, а Чехурду одного страшно, — сказал я, а потом шагнул к ограждению грузовой площадки.

Чехурда уже закончил махать шашкой и под общее улюлюканье спрыгнул с лесенки на травку. Кристалия мигом втащила верёвочную конструкцию обратно на грузовую площадку, а я залюбовался плодами фантазий, воплощённых в жизнь чужими, не только человеческими, руками.

— В магазин или в станицу? — спросил Настевич, что означало окончание наших мнимых небесных трудов.

— В станице же никого нет. Все на закладке памятника. Так что, в мебельный. Только сначала нужно скрыться на дирижабле. Потом, и его родимого растворить в воздухе, и нас вместе с ним. У дверей магазина вернёшь нам видимость, — наказал я мальцу-удальцу, окончательно отделавшись от страхов и миров-невидимок.

Небо вокруг прояснилось, и мы помчались прямиком через Фортштадт, и дальше, в сторону Горькой балки, в сторону Змеиной горы.

— По Бикмеюшке соскучился? — спросил я командира.

— Двадцать вторая рулит, не я, — открестился он.

— Ладно, — согласился я с Кристалией. — Заодно на канал глянем. Скорей всего, его ещё нет, а есть нетронутый Егорлык. Узнаем, как всё раньше было.

И вдруг, мы со всего маху врезались в невидимую стену. Причём, мы с Димкой и вдвое похудевшей авоськой врезались и замерли в небе, а дирижабль спокойно пожужжал себе дальше.

— Стало быть, Егорлык отменяется, — сказал я себе, Димке и авоське.

Над головой кто-то коротко хихикнул, и нас троих с силой дёрнуло назад и понесло куда-то с ужасавшей скоростью и свистом в ушах.

— В мебельный нас. В мебельный! — командовал я неопытному извозчику, понадеявшись, что приказы воспримутся, как шутка.

Глава 22. Голландская цинга

Перед приземлением у мебельного мы замедлились и развернулись лицом к цели нашего путешествия.

— Слава тебе, Господи, — перекрестился Димка.

Опустившись на ноги, я начал благодарить Кристалию за доставку. Собирался попросить размагнитить нас с Димкой от невидимости, но получил толчок в спину и пулей влетел в распахнувшуюся дверь магазина.