— Отдать правый якорь, — скомандовал я и оглянулся для пущей убедительности на дирижабль с пилотом у грузовой площадки.

— Доброго вечера, — разноголосицей поприветствовали меня собравшиеся станичники.

— Жги, коли, руби, — поздоровался я, как положено. — Где Ольгович?

— К старшей убёг. К Ольге с докладом и выручкой, — отрапортовал уже знакомый Чехурда.

— Вам помощь ещё нужна, или как? А то мы до дома полетим, как мотыльки сентябрьские, — решил я ускорить процесс в ту или другую сторону.

«Если не нужно больше ничего вывозить, то и хорошо. А если нужно, быстрее начнём – быстрее закончим. Конечно, можно всё сразу перекинуть на крыльях Кристалии, но мальца нужно проучить за смелые нововведения, за сокрытие наоборот», — думал я и завидовал, что не сам о таком догадался, а какой-то не по годам развитый пятилетка.

— Нужно. Конечно, надобно, — загудели станичники. — Если недорого берёте, то мы согласны. Как есть, согласны. У нас и другой работы невпроворот. Не только овощами перетаскиваться, но и самим к зиме готовиться.

— Так идите и готовьтесь, — вырвалось у меня почти грубо. — На дирижабле автоматическая загрузка стоит. Кто полетит расторговывать, тот пусть сверху на мешки лезет, и всё. А остальные ступайте с Богом.

— Как это? Автомат? Глянуть можно? — всполошились земледельцы, а я пожалел о своих словах.

— Буду я вам чудеса кацапской техники показывать и лентяев из вас делать. Марш по домам, по мирам! — прикрикнул на них, а тем многого и не надо.

Наверно, побоялись прогневать строгую начальницу Ольгу и сразу потянулись в сторону видневшихся на возвышении белёных хат, недружелюбно приговаривая о вредных кацапах, их дирижаблях и капусте.

Я вернулся к Димке и объяснил, что он должен переместить свой летающий грузовик так, чтобы куча с мешками оказалась под дирижаблем.

— Может, сразу обе отвезти? — разгорячился он.

— Может ты за них весь урожай соберёшь и на рынок отвезёшь? А на этом не остановишься и распродашь всё, ещё и втридорога? Умерь аппетиты. Добрые дела по-другому делаются. Со смыслом.

Вдруг, их Ольга змеёй подколодной окажется. Возьмёт, и не оплатит мужичкам за сбор и перевозку урожая? Чем тогда семьи кормить будут? Капусту же ты грузил и продавал. Думай, а я с тобой мозговать буду. Жизнь штука сложная. Не навреди своим новым талантом. Подсобить можно, а навредить… В общем, ты меня понял, — прочитал я лекцию больше себе, чем несмышлёнышу.

— Понял, — выдавил из себя рационализатор.

Я услышал приближавшийся топот копыт и подтолкнул Димку в сторону дирижабля.

— Мигом подгони аппарат, как я сказал. Прямо над кучей. И про рулевую мамку помни, — скороговоркой сказал ему и пошёл навстречу приближавшемуся верхом Ольговичу, за которым невдалеке показалась пролётка о двух колесах с парой седоков и впряжённая в неё кобыла.

— Быстро же ты отчитался, — подбодрил я Степана.

Он остановил коня, спешился и шагнул мне навстречу.

— Разве с этими мамками быстро устроишь? Я ей одно, а она сомневается. Чудес, говорит, не бывает. Морок, и всё тут. Я ей деньги на стол. Сразу поверила, даже выручку не пересчитывала.

— Мы уже второй бурт загрузили. Не нужно было? — струхнул я, засомневавшись в продолжении овощного сотрудничества.

— Если в цене сойдёмся… — начал Степан торговаться.

— Денег не возьму. Мне услуга нужна, — решил я признаться о кресте, а Ольгович, вдруг, покосился на меня, как на нечистого воплоти. — Не собираюсь я душу твою выторговывать. Мне православная услуга нужна. Краснодеревщик в станице есть? Плотник или столяр?

— Только бондарь. Он бочки из клёпок собирает, сломанные ремонтирует, — с трудом выговорил Степан, когда перестал моргать и вертеть головой. — Правда, есть один затейник. Игрушки, свистульки детские вырезает. Только это дело не поощряется, сам знаешь. Тётки на страже таких дел стоят. Он ещё стропила на крыши ставит, колёса на телеги правит. Больше никаких краснодеревщиков нет.

— Подойдёт и бондарь. Мне кое-что из библейского деревца вырезать нужно, чтобы поменьше нечисти в мире водилось. И крест я замыслил на Фортштадте высоченный в гору воткнуть. Обещал племяннику за отца его памятник соорудить, чтобы он из Армавира его видел и папку вспоминал. И чтобы все мужики знали, что это их усопшим братьям крест установлен. Память чтоб была, а не только зола, — объяснил я, путаясь в словах.

Ольгович постоял, подумал, а когда подъехала пролетка с двумя кандидатами в продавцы капусты, махнул рукой и сказал:

— Сделаем. Сегодня же со всеми переговорю. Только деньги за перевоз возьми обязательно. Не дело, когда за бесплатно всё. А пока я отведу своих к дирижаблю и сразу к Ольге. Чтобы она кого-нибудь вместо меня со второй партией отправила, — сказал Степан и поспешил к Димкиному грузовику.

Он усадил на мешки своих подчинённых, немного поприличнее вчерашних и что-то им в двух словах объяснил. Димка крикнул отсутствовавшей мамке «Порулили на базар!» и взмыл всей фантасмагорией в вечернее небо, оставив меня с Ольговичем на поле.

— Ты со мной? В станицу? Хочешь, на пролётке, хочешь, на Огоньке верхом, — предложил Степан покататься.

— Я лошадей с детства боюсь. А тёток и того пуще. Тут постою. Подожду Настю-рулевую и Димку-командира.

— Тогда я мигом туда и обратно, — согласился Ольгович и пошёл привязывать Огонька к пролётке.

Он отточенными движениями привязал уздечку к пролётке, вскочил на неё и умчался в станицу.

Я постоял, почесал затылок, потом попросил Кристалию принести из Настиной квартиры библейское брёвнышко, не забыв о его временной невидимости. После уселся на ворох порожних мешков и уплыл в размышления обо всём, что мы натворили с Димкой всего за один рабочий день.

* * *

— Как он там?

— Который «он»?

— Который вернулся.

— Ходит шальной. На всё глядит, как недовольный старшина первой статьи.

— Про память не просил?

— Просил. «Хочу или доделать всё, или не думать обо всём», — заявил.

— Смышлёный. А у сестры?

— У сестры всё своим чередом. Клад колдовской ему подсунули. Так он, знаешь, что удумал? Он…

— Обо всём узнаю, не беспокойся. Лучше о себе и о своих сомнениях поведай.

— Думал я о твоих словах. Всё возможно. Возможно, что…

— Довольно. Дальше думай и за половинками приглядывать не забывай. Нельзя такое на самотёк пускать. Ой, нельзя. И душу ломать, и память стирать. Говорила же вам, пустоголовым, что да как нужно делать. Учила, наставляла. А вы что вытворили? Как же можно было так… Приглядывай теперь, а сам живи и надейся.

— Приглядываю, живу и надеюсь.

* * *

— Чтоб тебя… — ругнулся я, получив заморским брёвнышком по темечку. — Приземляйся уже, — велел парившему над головой двухметровому суку и еле от него увернулся.

Брёвнышко, как я и просил Кристалию, прилетело, чмокнула меня в маковку деревянными губками и зависло в ожидании распоряжений, которые я и выдал, не приняв во внимание характер Кристалии, оказавшейся не прочь поозорничать не только с Димкой, но и со мной.

На горизонте тёмным пятном появился дирижабль, на большой скорости приближавшийся в мою сторону, и я встал, отряхнулся для порядка, чтобы прогнать нахлынувшую дремоту.

— Тоже мне лихач. Ребёнок, а туда же, — бухтел я по-стариковски и наблюдал за скоростной посадкой дирижабля. — Вот пойдёт слух про юного пилота дирижабля, так тебя сразу начнут эти фуфайки по Черёмушкам искать, — начал я учить уму-разуму гордо шагавшего пилота, которому только форменной лётной фуражки не хватало. — А как найдут у мамки за подолом схоронившегося, так и оскопят вне очереди.

После моих угроз Димка не на шутку струхнул, а я сразу пожалел, что так бездумно невесть чем испугал мальчишку.

— А я сокроюсь от них, — неожиданно заявил Настевич. — Двадцать второй мир попрошу, чтобы ни одна попадья к нам дороги не нашла. Теперь, слава Богу, нам по лесам прятаться не надо.

— Как прятаться? От кого? — накинулся я с вопросами, а он вдруг осознал, что сболтнул лишнего.