«Батюшки свят. Где я?» — осознаю, что нахожусь в незнакомом месте в котором полным-полно народа. Гляжу на огромный зал, в котором оказался, и на людей, рассевшихся на лавках.

— Что смотреть будем? — спрашиваю у зрителей.

— На тебя и будем смотреть, — слышу в ответ тот самый незнакомый голос, потребовавший встать и угрожавший за неуважение к чему-то, двумя сутками чего-то.

— Я вам не цирк на колёсиках. И не мультфильм, — говорю им и поворачиваюсь к голосу, после чего изумляюсь ещё больше. Позади меня оказался трон на три человека или, скорее, на три короля, а рядом с ним столы с рулонами свитков и полдюжины писарей с чернильницами и гусиными перьями наготове.

— Кто тут короли? Три толстяка, как в сказке? — беспардонно интересуюсь и киваю в сторону пустующих тронов. — Или у вас три медведя заседают?

— Тут заседают те, кому положено, — снова слышу тот же голос, но никого не вижу. — Суд начат!

Из-за тронов выходят три женщины, разодетые в тёмно-красные балахоны и чинно рассаживаются на троны. Всматриваюсь в их лица и понимаю, что все они сёстры-близнецы с совершенно одинаковыми безучастными лицами.

— Мужчин здесь не водится, что ли? — спрашиваю у вредного невидимки.

— Обвиняющая, Защищающая и Независимая на месте, — торжественно вещает голос. — Свидетели обвинения, прошу занять свои места.

Откуда-то из-за спин зрителей появляется колонна женщин-милиционеров, марширующих в ногу, как на параде. Справа от меня прямо в воздухе возникает белый экран огромных размеров и начинается фильм.

Я смотрю сперва на колонну женщин, которая подходит слева от меня и останавливается, а потом на экран, с уже начавшимся фильмом о чём-то очень забавном, потому как зрители стали посмеиваться.

Всматриваюсь в полупрозрачные пляшущие картинки, и вижу, как в левом нижнем углу экрана из пламени появляется бес с рожками, а справа и сверху к нему опускается белый ангел. Потом они здороваются друг с другом и одновременно втискиваются в стеклянную бочку. Крышка бочки захлопывается, ангел с бесом начинают вращаться и перемешиваются друг с другом, как раствор в бетономешалке.

Через минуту всё останавливается, и в бочке оказывается полуголая дама в купальнике. Дама вылезает через открывшуюся дверцу, и я вижу надписи на купальнике, которые почему-то длиннее и шире, чем сама женщина и совершенно одинаковые.

«Censored» — читаю незнакомое иностранное слово, потом перевожу взгляд на лицо дамы и вздрагиваю оттого что вижу всё, что творится в её прозрачной голове. А там у неё то и дело вспыхивают красные и зелёные искры, ползают синие змеи, надуваются и лопаются чёрные шарики. Всё это мелькает, шипит и взрывается.

Неожиданно сверху парашютом сваливается платье и самостоятельно надевается на тётеньку, а затем осенним листом опускается уже знакомый мне красно-чёрный платочек, который повязывается на её прозрачную голову и прикрывает содержимое безобразие.

Дама расправляет плечи, одёргивает подол и удаляется из кадра, виляя хвостиком, выглядывающим из-под платья.

В кадр из огня снова вылезает бес, снова прилетает ангел, и всё повторяется.

Зрители хохочут в голос, а мне не ясно, причём здесь я, если нужно разобраться с хвостатыми женщинами? Узнать сначала, откуда они взялись, и что такого у них в головах.

— Вы увидели, о чём писал наш подсудимый, — прокомментировал голос всё ещё невидимого мне мужичка.

Зрители начинают аплодировать, а я вздыхаю с облегчением.

— Уже подумал, что меня судите, — говорю и встаю, чтобы уйти подальше от нелепого судилища над незнакомым мне подсудимым.

Иду, рисунок мраморных плит ползёт навстречу, а всё остаётся как было. Я всё на том же месте, в зале суда. Начинаю бежать, но и это не помогает. Плиты мрамора под ногами ускоряются и приноравливаются к моим мелькающим ногам.

— Чудить будете или отпустите подобру-поздорову? — требую я объяснений и останавливаюсь.

— И правда, — говорит средняя тётенька на троне. — Это не он написал, а Анхель Мария Де Лера. Он просто цитировал. «Что за существа эти женщины, мой друг. Они наполовину…»

— Хватит, — останавливает её соседка слева. — Не до лирики сейчас. Суд начат.

— Есть свидетели защиты? — спрашивает голос, комментирующий всё вокруг.

В зал входит толстячок с рыжими волосами, рыжим пиджаком и такими же рыжими засаленными брюками. За толстячком еле поспевает плавными широкими шагами девушка в зелёном платье с узором из жёлто-белых цветочков, на голове у которой видимо-невидимо торчащих косичек с вплетёнными зелёными листиками и цветочками, точь-в-точь с нарисованными на платье. Они подходят и усаживаются за моей спиной.

Я кошусь на строй милицейских дам, разместившийся с другой стороны зала, когда голос вызвал свидетелей обвинения, сравниваю свою и другую сторону, и понимаю: «Не в мою пользу».

— Начинаем, — торжественно произносит всё тот же голос. — Подсудимый Александр, сын Валентины и Василия Скефийских, обвиняется в неуважении, а также легкомысленном отношении ко всему незнакомому, особенно в мирах с альтернативным жизнеустройством.

— Когда успел? За вчерашний день, что ли? — возмущаюсь я и перебиваю ненавистный голос.

— Он даже суд не уважает, — слышится от зрителей. — Штраф ему!

— За неуважение к собравшимся Александр Скефийский приговаривается к трём суткам пребывания в мире…

— Фантазии, — снова перебиваю голос. — В Фантазию хочу. Или в Талантию.

— Это мир первого круга. А вы уже не мальчик, — возмущается голос.

— Не мальчик? Мне же ещё десяти не исполнилось, — искренне возмущаюсь я.

— Секретари что-то напутали? — спрашивает голос у писарей.

Вокруг начинается суета, писари вскакивают из-за столов, начинают разворачивать рулоны с каракулями и датами, а я, улучив момент, подхожу к свидетелям защиты и здороваюсь.

— Здравствуйте, уважаемые. Я Александр из Скефия. Мне, правда, скоро десять. А выгляжу так потому, что прибыл беду вашу поправить. Вы же знаете, что мне сюда моложе тридцати трёх лет нельзя, — доверительно толкую я свидетелям защиты.

— Смотрите, — слышу я и оборачиваюсь на экран, но ничего не вижу.

— Он с пирожком и деревом разговаривает! — удивляются зрители в зале.

— С каким пирожком? У меня что, свидетелей защиты нет, кроме пирожка и дерева?

Рыжий мужик смеётся и указывает на девушку в зелёном платье, которая выдергивает из причёски три веточки и протягивает мне. Я беру их, таращусь на тонкие, но прочные палочки и недоумеваю, что происходит.

«Неужели, это дерево? А мужичок, получается, пирожок бабы Нюры?» — изумляюсь я, а девушка с косичками и рыжик кивают мне и улыбаются.

— Тестокартофельный и Босвеллия могут покинуть зал суда, — объявляет голос.

— Ага, — возмущаюсь я. — Последнее забирают, ироды. Пусть со мной посидят, пока не проснусь.

Но Тестокартофельный и Босвеллия встают, кланяются в мою сторону и исчезают, оставив после себя облачко непахнущего дыма.

— Пора проснуться! — командую я себе во весь голос и пытаюсь дозваться одиннадцатого, лежащего рядом на диване.

Две женщины выскакивают из-за строя обвинителей и противно гнусавят:

— Он нас тётеньками обозвал. И никакого внимания не уделил. Просто омерзительный и гадкий мужчина.

— Повиляйте... Повиляйте хвостами, как в парке, когда меня распряжённым дразнили, — говорю я тётенькам.

Зал взрывается смехом и подбадривающими возгласами. Тётеньки краснеют и торопятся убежать из зала, а я осматриваюсь и вижу только суетящихся секретарей с рулонами манускриптов в обнимку.

— Он и меня в заблуждение ввёл, — верещит знакомая слепенькая бабулька. — Инспектором по морали назвался. Люська мой всё видел.

Я поворачиваюсь на голос бабки и вижу её и Люську, оказавшуюся копией вредной бабульки, только мужского рода и лет на сорок моложе.

Зрители снова громко смеются и указывают пальцами куда-то в сторону и вверх. Я гляжу в том направлении и замираю, увидев на экране себя посреди грядки со зловонной травкой, и Люську, пока ещё в собачьем обличье, и всё в точности, как было во время моего перемещения в Маринию.