— Просто скажи мне, — ее голос дрожал.

Она знала, чем это обернется для нее, но все равно хотела знать.

— Мама заставила меня сделать выбор между вами, — мой голос стал низким и напряженным. — Она сказала, что если я перестану дружить с тобой, то разрешит мне остаться с Лешей. Ты же знаешь, как она дорожит своей репутацией, а моя дружба с новым Орловым, мрачным и закрытым, могла навредить мне, а значит и нашей семье. По крайне мере, я так думаю, что дело было в этом. Она сказала, что позволит мне заботиться о нем, позволит мне видеться с ним и помогать ему, если я выберу его, а не тебя. А если выберу тебя, то обрубит мне все связи с Лешей.

— Значит, ты выбрал его, — пришла она к выводу, ошеломленным и подавленным голосом.

Я открыл глаза, когда она отпустила мою руку, и испугался, когда выражение ее лица стало отрешенным. Торопливо, но нежно взяв ее лицо в свои ладони, я прошептал:

— Я не знаю, почему она заставила меня это сделать. Я не хотел терять тебя. Но… у меня не было выбора. Будь я старше, я бы послал ее к чертовой матери, оставив вас обоих в своей жизни, но в тот момент я не мог. Я не мог…

Таня молча покачала головой и, убрав мои руки от себя, несильно толкнула, заставляя подняться и дать ей выйти из-за стола.

Оцепенев, я смотрел, как она подошла к бару, крепко оперевшись в который, опустила голову и закрыла глаза.

— Я был ребенком, Таня, — в отчаянии выпалил я. — Я не знал, что мне делать. Я был нужен Леше, я не мог его бросить. Я был фактически единственным, кто у него остался. Поэтому я… Я сделал этот выбор в его пользу. Прости. Но тогда я был нужен ему, как никогда прежде.

Она все еще молчала.

И ее молчание было подобно ножу, вонзающемуся мне прямо в сердце.

POV Таня

Мне ты тоже был нужен.

Я так хотела сказать ему эти слова.

Каждый раз, когда мама била меня во время очередного приступа ярости, я думала о нем.

Каждый раз, когда брат играл со мной в свои психологические игры, именно осознание того, что я увижу Данила, помогало мне вынести всё это.

А в тот день, во время вечеринки, под моим красивым платьем красовались уродливые свежие синяки. По всему моему телу…

Моя мать устроила мне взбучку именно в тот день, потому что ей не понравилось видеть меня слишком счастливой. Ей не понравилось, что отец суетился вокруг меня в этот особенный для меня день. И плевать ей было, что у меня был веский повод — день рождения.

Поэтому она накинулась на меня, оставив на моем теле множество кровоподтеков и гематом.

Но мне было всё равно на них, будь я даже с ног до головы покрыта синяками — мне было бы плевать. Я знала, что встреча с Данилом всё исправит и даст мне новые силы. Но этого не произошло.

Потому что в тот день он причинил мне еще больше боли, чем мать. Он не исцелил меня, как это было обычно, а, наоборот, погубил…

Слезы катились по моей щеке одна за другой.

Данил сказал, что не знал причины, по которой мать заставила его перестать встречаться со мной.

А я знала.

Я никогда не нравилась его матери. С тех самых пор как она впервые увидела меня.

Ей не нужно было говорить мне об этом, я видела неприязнь в ее взгляде каждый раз, когда мы пересекались. Хотя я и не знала точной причины ее неприязни ко мне. Именно поэтому я старалась, лишний раз не попадаться ей на глаза.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь…

Мне, наконец, удалось справиться со своими не на шутку разбушевавшимися эмоциями. Я вытерла слезы, сделала глубокий вдох и, оттолкнувшись от бара, повернулась, чтобы взглянуть на Данила. Он все еще сидел, но наклонился вперед, поставив локти на колени и сцепив руки вместе.

— Ты мог бы просто сказать мне… — начала я, но осеклась, когда он покачал головой.

— Я не мог рисковать. Ты же знаешь мою маму. Она узнала бы. И Таня, — он пристально посмотрел мне в глаза, — ты никогда не умела скрывать свои эмоции и чувства. Если бы только ты могла, я бы обязательно…

Даже не соизволила дослушать до конца, я язвительно перебила его:

— Так это моя вина?!

— Нет, — тут же парировал он. — Это никогда не было твоей виной. Это все моя вина и только моя.

— Все это время ты игнорировал меня. Ты пропал на целый месяц, впредь до моего дня рождения, хотя мы были практически соседями. Я была так счастлива, когда ты переехал сюда, когда мы стали учиться в одной школе, а потом я как будто подхватила смертельная болезнь, из-за которой ты стал шарахаться от меня, как от прокаженной, — закончила я с явной претензией в голосе.

Его лицо побледнело и я увидела, как он сглотнул.

— Когда мама сказала об этом выборе, я…я долгое время медлил, потому что не хотел этого делать, — сказал он с запинкой. — Я оттягивал это как мог. Леша тогда лежал в больнице, отец возил меня в его город и обратно, чтобы я мог видеться с ним.

Выражение его лица внезапно изменилось и он уткнулся лбом в ладони, крепко зажмурив глаза.

— Я даже не знал, что с ним произошло, Таня. Когда я впервые увидел его в больнице, я, блять, захотел убить того ублюдка, из-за которого Леша оказался на больничной койке! И до сих пор хочу!

В больнице?

Все его тело напряглось от горя и печали, а у меня сжались грудь и горло от вида его осязаемой боли.

— Я… Когда умерла его мать, я пообещал себе, что буду рядом с ним, даже если буду жить далеко от него, — продолжал он сокрушенно шептать. — Я пообещал ему, что, несмотря на расстояние, я приеду к нему, когда он позвонит, потому что мы братья.

Затем его глаза нашли мои и я увидела в них обжигающую пустоту.

Я даже не знала, что случилось с Орловым и почему он оказался в больнице, но одно я знала точно — я тоже хотела убить того, кто причинил ему боль, потому что он также причинил боль Данилу.

— Гро… — я сглотнула и попыталась снова. — Данил…

Но он продолжил говорить, не дав мне сказать.

— Я знаю. Я хреновый друг.

— То, что ты не знал, что с ним произошло, еще не означает, что ты плохой друг, Данил, — сказала я ему. — Он ведь тоже тебе ничего не сказал.

— Я должен был знать, — покачал он головой на мое замечание. — Я был его лучшим другом. Он считал меня своим братом, а я его — своим. Я… я подвел его.

Слеза скатилась по моей щеке и я была не в силах ее остановить.

И всё из-за болезненного осознания.

Если он чувствовал такое сожаление и чувство вины по отношению к Леше и всему что с ним произошло, то какую боль он испытает, когда узнает, что случилось со мной?

Рухнет ли его мир из-за этого?

Будет ли он также винить себя?

Горькое удовлетворение сковало меня и на мгновение мне захотелось увидеть такое же опустошение в его глазах, когда я расскажу ему о том, что мне пришлось пережить без него. Он должен был знать, на что обрек меня, покинув мою жизнь. Но это горькое желание не успело укорениться во мне, потому как внутри разбушевалось нечто совсем иное, сжигающее всё дотла, подобно огню.

Может, Громов и не пережил того, что пережила я, но он все равно чувствовал боль. Глубокую и ужасную боль.

Еще в детстве я поняла, что он мог вести себя бессердечно, но никогда не мог игнорировать несчастья других людей.

Может, он и паршивец, но он ни капельки не похож на собственную мать, заставившую сделать этот жестокий расчетливый выбор.

Может, он и придурок, но он никогда не хотел причинять людям боль.

Смахнув со щеки слезинку, я села рядом с ним. Он все еще держался руками за голову, когда я обняла его и нежно прижалась губами к его непривычно коротким волосам.

— Я продолжаю подводить людей, которые мне дороги, — сокрушенно пробормотал он.

На глаза навернулись очередные слезы, которые я с трудом задержала на ресницах.

— Данил… — сдавленно просипела я.

Он поднял голову и взял мое лицо в свои ладони, приблизившись настолько близко, что весь мир вокруг буквально растаял, оставив в этой вселенной лишь нас двоих.