Новая комната нравилась мне еще меньше — серая, безликая, разделенная решеткой на две неравные части. В большей установили кресло для меня, в меньшей стул для Большакова.
Его привели почти сразу. Я стояла около кресла и наблюдала за мужчиной, пока он устраивался на стуле. Петр хромал, рана, которую я видела в гостевом домике, явно не зажила. Заговорил Большаков только тогда, когда за охранником захлопнулась дверь:
— Я не стал бы причинять вред вашей сестре.
— Ты написал признание, что осознанно привязывал Марию к себе, — я не нашла в себе сил и желания называть этого человека на «вы». — Зачем?
— Скажу честно, — Большаков смотрел мне в глаза и, к моему удивлению, я не видела на его лице ненависти или злости. Только усталость. — Сначала я хотел отомстить. Несправедливо…
— Об этом мы говорить не будем, — прервала его. — Мои поверенные нашли доказательства, так что продолжай.
Вот теперь злость исказила его в общем-то приятные черты. Но он справился с эмоциями.
— Я начал общаться с Машей год назад. Устроился работать в школу, которую она посещала. Не специально! — пресек он мой возмущенный возглас. — Мне нужна была работа, а школе требовался управляющий. Но когда узнал, кто она… Каюсь, попутали бесы!
— Что ты ей обещал? Не обряд, как понимаю, — я так и не стала садиться. Обошла кресло сзади и уперлась локтями в мягкую спинку. Словно воздвигая препятствие между собой и неприятным разговором.
— Да ничего не обещал, — мужчина поморщился. — Мне она даже не нравилась. Избалованная, капризная, высокомерная. К тому же Уварова. Но глупая, наивная.
Я терпеливо выслушивала его рассуждения о своей сестре. Не так уж сильно они расходились с моими собственными.
— Привлечь ее внимание оказалось легко. Но чем дальше, тем меньше я понимал, что делать с ее привязанностью. Еще летом решил все прекратить. Но не тут-то было. Зубки у Маши оказались не хуже, чем у сестры.
Большаков замолчал, но я его не торопила. Просто смотрела и ждала продолжения. Не дождавшись моей реакции, мужчина снова заговорил:
— Я ушел из той школы, когда получил место в Белозерской академии.
— Что? — не сдержала удивления. — В моей академии?
— Вам она, к счастью не принадлежит, — с неуместным достоинством проговорил Большаков. — Мне предложили работу ответственного за снабжение, и я ее принял. И ради всего святого, мир вокруг вас не вертится! Я не знал, что вы там учитесь.
— Зато знала Маша.
— Про вас она ничего не рассказывала. Ревновала. Да и я перестал спрашивать, когда понял, что не готов ничего предпринимать.
— Маша решила ехать со мной из-за тебя?
— Хотела быть ближе. Намеков не понимала, но тут я сам намудрил. Наговорил ей про вас. Что без вины виноватым сделали. Что никогда не одобрите такой выбор. Она и решила бороться.
— И что мешало сказать Маше правду потом?
— А потом она не верила. Думала, что отказываюсь, чтобы ей не навредить.
— Как вы очутились с ней в Белозерске?
— Глупо прозвучит, но Маша меня заставила.
— Заставила, — недоверчиво повторила я. — Восемнадцатилетняя девчонка взрослого мужчину.
— Не воспринимайте буквально, — он скривился. — Она решила, что я боюсь, и взяла все в свои руки. Я вызвал вас сразу, как смог.
— Тон сообщений был весьма недружелюбным.
— Ну извините, — фыркнул Большаков, — я и до сих также настроен. Вы обе не в себе — и вы, и ваша сестра.
Я обошла кресло и села на самый его край.
— Ты же не просто так меня позвал, Петр. Хочешь договориться, верно?
Мужчина быстро провел языком между сухих губ, выдавая волнение. Я продолжила, не дожидаясь его согласия:
— Ты напишешь Маше. Если нужно, то встретишься и объяснишь лично. В твоих интересах, чтобы сестра поверила. После этого я отзову обвинение в похищении. А ты подпишешь бумаги, что больше никогда не приблизишься к моей сестре. Не станешь пытаться связываться с ней никакими путями. И завершишь все на артефакте клятвы.
— С удовольствием, — буркнул Большаков, мрачно глядя на меня из-за решетки.
30-е Листопада.
Жизнь словно дала мне возможность остановиться и немного отдышаться.
Во-первых, решился вопрос с Большаковым. Петр отправил письмо Марийке, она настояла на встрече, и та произошла несколько дней назад в присутствии Аглаи. Мама написала, что Маша подавлена, но не сломлена. Петр клялся на артефакте правды, так что не верить его словам сестра не могла. Оставалось лишь ждать, пока время не залечит рану первой влюбленности.
Во-вторых, я снова могла расчитывать на Тео. Мой верный варяг был рядом, и я чувствовала себя защищенной и умиротворенной. Единственное, что исчезло — это поцелуи и ласки, вплоть до самых безобидных. Теодор даже лишний раз не брал меня за руку. Признаться, я не сразу это заметила, а когда спросила, то услышала твердое:
— Пока ты обещана другому, Лисса. Это не правильно целовать чужую невесту.
— Но ведь помолвки не было, — искренне изумилась я. — Я даже не знаю как выглядит граф Вольский!
— Не важно. Мы наверстаем все, когда получим на это право.
Я пожала плечами и больше к этому разговору не возвращалась. Гораздо важнее то, что Тео больше не злится на меня. А поцелуи… Мой будущий муж прав, их в нашей жизни будет много.
В-третьих, я нашла способ вовремя закончить не только иллюзию для кузины, но и для невесты великого князя. Решение было простым и трудным одновременно. И я не стала бы этого делать, если бы не острая нехватка времени.
Каюсь, я решила схитрить. Взяла записанные для Катерины заготовки и переписала их на новые артефакты. А потом начала менять, подстраивая под новый заказ.
Я сделала Яна ниже и худее, все-таки мой троюродный брат еще не скоро сможет похвастаться мужским разворотом плеч. Черты Градского пришлось менять довольно сильно, Митино лицо было круглее и по-юношески мягче. Да и выражение лица у князя гораздо более спокойное, без мятежного вызова, который всегда читается в глазах Яна.
Я также сгладила все острые моменты. В этой иллюзии при нападении на карету никто не погибнет, а Митя не будет ранен так сильно. А все остальное… Никто не увидит иллюзии кроме меня и тех, кому они предназначены. Вряд ли Катерина и Изабелла когда-нибудь встретятся, чтобы поделиться такими сокровенными впечатлениями.
В общем, я недолго терзалась сомнениями. Камень из Галиции еще не пришел, поэтому в выходные я неожиданно оказалась предоставлена сама себе. Теодор учился, наверстывая пропущенное на сборах, Есения с Верой еще раньше договорились с одногодками о поездке в Белозерск. А я заперлась в кабинете с двумя горками артефактов, копируя, меняя, дополняя.
Бесова вышла работа — тяжелая, кропотливая. Я многое создавала из ничего, особенно разговоры, но все же на обработку двадцати шести фрагментов ушло намного меньше времени, чем в первый раз.
Запись в понедельник прошла в напряженной обстановке. Теодор сверлил Яна глазами с первого ряда сидений, Мирон с дальнего конца сцены. Градского это, кажется, нисколько не смущало. В отличие от меня, но мои эмоции на артефакт, к счастью, не записывались.
Ситуацию спасало еще и то, что все фрагменты, где мы с Яном остаемся наедине, уже записаны, так что на сцене всегда было много других актеров. Мы сыграли две встречи на балу, несколько прогулок и сцену знакомства девушки с бывшей невестой жениха. В случае с Митей, пожалуй, придется использовать саму себя, хотя и с другой подоплекой. Просто в окружении четырнадцатилетнего великого князя нет других девушек.
Основные фрагменты были сыграны раньше — знакомство, нападение, обряд. Но жизнь не состоит только из пиков, сейчас мне нужны были те плато, что закрепляют чувства. Поэтому мы записывали сотни слов: признания, комплименты, планы на будущее.
Лишь один раз Ян попытался сказать мне то, чего не было в сценарии:
— Ты удалила мой адрес с доски.
— Да, — тихо сказала я, не удержавшись от быстрого взгляда в сторону Теодора. — Это меньшее, что я могла сделать после того, как рассказала жениху о нашем поцелуе.
