— Не доверяй моему отцу, — неожиданно сказал сопровождавший меня сын царя Ишпакая. — Все, чего он хочет, — в который раз доказать, что он самый могущественный номарх изо всех живущих. Ему все равно, кому предлагать союз. А в итоге он отрубит твоему господину голову и станет показывать ее своим друзьям и врагам, чтобы от одного ее вида у них подогнулись колени и они пали перед ним ниц. Он не пощадил бы даже Сенахериба.
Мы проходили мимо шатров, стоявших вперемежку с огромными кострами, вокруг которых пировали мужчины, женщины и дети; вино лилось рекой, на вертелах жарились туши быков, отовсюду слышались странные завывания, похожие на вой волков.
По-видимому, на моем лице отразилось изумление, и Партатуа улыбнулся:
— Не удивляйся, волк — самый почитаемый зверь у скифов. Поэтому когда мы идем в бой, воздух содрогается от волчьего воя, который издает каждый воин…
Он стер улыбку с лица так же быстро, как и надел ее.
— Арад-бел-ит найдет здесь только смерть. Поверь мне.
Я все же усомнился в правдивости его слов:
— Отчего один чужеземец должен верить другому чужеземцу, когда третий чужеземец сказал, что верить надо ему?
— А отец прав, ты, несомненно, пригодился бы ему…. Но можно было догадаться о твоей осторожности. На нее я больше всего и уповаю. То, что месяц назад в стан моего отца приезжал Завен, дядя царя Русы, с предложением о союзе против его племянника, ты знаешь. Но известно ли тебе, чем все закончилось?
— Я слышал, что после возвращения Завен поехал куда-то на север, в Колхиду. Значит, ни о чем не договорились?
— Да, слух такой пустили, мол, расстался он со скифами плохо, но на самом деле помощь ему была обещана. Однако отец в конце концов обманет и его. Потому что Завен слишком слаб.
Я не стал повторять ему, что нужны более веские доказательства коварства царя Ишпакая.
Ставка царевича располагалась обособленно, на вершине холма, с трех сторон ее защищал крутой овраг, с четвертой, откуда пришли мы, стояла охрана, куда более многочисленная, чем у царя. Шатров было пять, повозок — значительно больше, повсюду горели факелы, вокруг паслись стреноженные кони. Прокрасться сюда незамеченным было крайне трудно. Я не знал, что и подумать. Партатуа настолько осторожен по своей природе — или он кого-то боится? Его шатер охраняли четверо скифов, встречавшие своего господина поклонами и сдержанными приветствиями. С одним из кочевников царевич перебросился парой слов, спросил о его дочери, как ее успехи в стрельбе из лука…
— Сегодня подбила куропатку с пятидесяти шагов, — похвастал скиф.
— Скажи ей, что я горд за нее, — ласково улыбнулся Партатуа, откидывая полог и пропуская меня вперед,
Из вежливости я спросил, сколько лет девочке.
— Всего семь, а из лука бьет не хуже взрослого мужчины, — совершенно серьезно ответил царевич.
— От этого она не станет воином, — отшутился я и поприветствовал сидевших в шатре мужчин.
Их было трое. Они расположились на толстом ковре, поджав под себя ноги, и играли в кости.
Один был определенно кочевником, двое других, судя по одежде, — нет.
— Привел нашего ассирийского друга, — сказал Партатуа, представляя меня своим друзьям и советникам. — Это мар-шипри-ша-шарри Мар-Зайя из Ниневии.
Товарищи царевича отложили игру и поднялись, чтобы оказать мне должные почести. Скифа звали Парлаксай, это был номарх из рода Колаксая. Второго представил сам Партатуа:
— Мой друг Агафон, эллин из далеких Афин, купец, каких мало. Радассар извелся от зависти, подсчитывая его доходы...
Когда передо мной встал третий товарищ царевича, я утратил дар речи…
Я почти не помнил его… Мои детские сны… Та ночь, в которую все началось…
Нет… нет… Я не поверил своим глазам, подумал о проклятии богов и чудесном превращении…
Но он обнял меня; и сказал — все тем же голосом, что и десять лет назад:
— Сын… Мой дорогой сын…
***
Мы проговорили с ним всю ночь. Нам так много надо было рассказать друг другу! С того самого дня, когда нас разлучили, прошло восемь лет… Восемь долгих лет…
Отец пробыл на рудниках больше года, пока однажды среди ночи его не забрали из барака по требованию Арад-бел-ита. «Я позабочусь о твоей семье, а ты будешь служить мне, находясь вдали от родины, — сказал он тогда моему отцу. — На севере Урарту появилось новое племя — скифы. Даже киммерийцы, о которых ходят слухи, что они непобедимы в чистом поле, спасаются от их коней словно от чумы. Пока скифов немного. Говорят, они осели за Араксом. Что случится со всеми нами, когда численность этих кочевников сравнится с населением Ниневии? Разве от саранчи есть спасение? Ты станешь тем тайным оружием, что поможет Ассирии избежать большой беды».
Арад-бел-ит приказал моему отцу отправиться в Урарту, там пристать к какому-нибудь каравану, что идет на восток через Гирканские ворота, а затем поселиться среди скифов, предложив себя в качестве толмача. Так все и сложилось. Через год с небольшим он оказался среди авхатов, служил номарху Тугату из рода Липоксая, пока об ассирийце не прослышал Ишпакай.
И все эти годы отец ждал из Ассирии человека с известиями о семье.
«Арад-бел-ит предупредил меня, что это будет кто-то, кого я хорошо знаю… Но разве я мог помыслить, кого приведут ко мне боги», — со слезами на глазах говорил мой сильно постаревший родитель.
Он плакал, когда я рассказал ему о смерти матери. То, что для меня давно стало зарубцевавшейся раной, для него оказалось ударом. Он ведь верил, что когда-нибудь увидит свою Марьям и скажет, как любит ее.
Он измучил меня расспросами о сестре и брате, заставляя помногу раз повторять какие-то смешные истории из их детства, задумчиво улыбался, глаза его увлажнялись, а руки дрожали.
И очень удивился, когда я упомянул дядю Ариэ.
— У твоей матери никогда не было такого родственника. Я это знаю совершенно точно.
— Тогда кто он и откуда? Зачем ему надо было так заботиться о чужих детях, тратиться на нас, поднимать, как своих родных?..
— Арад-бел-ит, — подсказал отец. — Уверен, этот Ариэ выполнял приказ принца.
Увы, я вынужден был согласиться.
Когда мы заговорили о скифах, снаружи уже светало.
— У них есть три племени: паралаты, которые ведут свой род от Колаксая, авхаты из рода Липоксая, а также катиары и траспии из рода Арпоксая. Однако царская власть может принадлежать только первым. Я рядом с Ишпакаем пятый год, заручился его доверием, и он к моим советам прислушивается. Однако же переоценивать мое влияние на него не стоит. Он терпеть не может, когда что-то делается без его ведома, невероятно упрям, тугодум, но не глуп, редко дает волю эмоциям. У него пять взрослых сыновей, и каждый из них мечтает сесть на скифский трон.
— И у кого больше шансов? — поинтересовался я.
— Власти здесь у царя столько же, как у Син-аххе-риба, но когда речь зайдет о наследовании, свое слово скажут старейшины и военный совет. В царское стойбище тогда съедутся не только паралаты, но и авхаты, катиары и траспии. У кого больше всего сторонников будет, тот и станет вождем всех скифов.
Я рассказал отцу о моей встрече с пленным скифом, которого год держали на цепи.
— По его словам, между сыновьями Ишпакая идет грызня. Но царем после смерти родителя все равно станет Ратай — старший из них. Что скажешь на это?
— Ратай? Никогда. Он слишком прямолинеен, дерзок, своенравен, ни во что не ставит седую старость. Ратай — первый воин и всегда бездумно бросается в бой, совершенно бесстрашен. В нем уважают силу, но не мудрость. Да, его любит отец, но умри завтра Ишпакай, против Ратая выскажутся все, от кого зависит это решение.
Номархом станет или Ариант, второй сын Ишпакая, или тот, кто по старшинству идет следом, — Хорраскай. Голоса старейшин между ними разделились бы примерно поровну. Что до раздоров — даже не знаю… Стычки между скифами, и правда, происходят, и кровь проливается нередко, но лишь до тех пор, пока не столкнулись интересы крупных родов. В этом случае Ишпакай не медлит, вмешивается в конфликт и никого не щадит. Его сыновей это тоже касается. Первый, кто из них выкажет неуважение к своему брату, поплатится за это головой.
