ПОСЛЕДНИЙ ВОПЛЬ ДЕСПОТА
Владыка огромных, проклятых богом земель — дважды их косила черная чума — умирал в большой зале своего замка. Прежде чем испустить дух, тиран велел созвать большую часть жестоко угнетаемых подданных, изнасилованных им женщин, слепых, хромых, увечных, пострадавших от его немилостей. Ему хотелось донести до всех свое последнее слово. И вот громким голосом, который обрушился на толпившихся в зале, на лестнице, на коленопреклоненных во дворе, он крикнул:
— Я умираю довольным, потому что никому не сделал добра!
ЛИСТ И МОЛНИЯ
Рассказ
Посвящаю моим сестрам, Гуэррине и Марии, которые держали меня, маленького, на руках, и моему брату Дино, научившему любить родителей.
Желание уединиться появилось у меня, когда я ощутил, что мысли, блуждающие в моей голове, словно запылились. Я должен был оставить все, что меня окружало, и притронуться руками к моему детству. Вновь обрести радость, которую испытывал мальчишкой, подставляя раскрытый рот дождю, или просто ощутить на ладони только что сорванный листок. Хотелось вдохнуть запах диких трав и прислушаться к легкому поскрипыванию ржавых водосточных труб, несущих дождевую воду вдоль стен покинутых домов.
Когда я добрался до «Долины летающего пуха» — так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, — с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с одной учительницей из Калабрии.
Она давно мечтала купить дом в Романье, на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда было что-то не то, и в итоге наступало разочарование.
Но однажды в двух шагах от Сан-Марино она увидела рядом с заброшенным кладбищем старый дом, С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Она почувствовала, что здесь ждут ее появления.
Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома, где жили их предки, и рядом — заброшенного кладбища. И она сразу заметила, что недавно купленный дом невероятно похож на ее родовое семейное гнездо.
Обветшалые дома и развалины, представшие теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти края. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сант-Арканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима эта потрескавшаяся земля под ногами, а не гладкий дорожный асфальт. И пролившемуся облаку случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение от вида разрушений, произведенных дождем и солнцем. Я чувствую умирающие камни, мощь времени, его беспощадность. Я понимаю, что природа дарует архитектуре свой отмеренный срок жизни и смерти. Прекрасно сохранившиеся готические соборы и дворцы эпохи Ренессанса вызывают во мне привычное восхищение. А вот руины, помимо восхищения, заставляют испытывать жалость и сочувствие к их почти человеческой агонии.
В памяти всплывают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом связана с соседством сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где высится куча угля. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой — зеленое поле Милотти, которое кончается садом семейства Морони. В ту пору я был сильно дружен с Федерико, их старшим сыном. Помню, как мы, спрятавшись от дождя, сидели вместе в сарае и слушали, как капли стучат по листьям инжира. Растревоженные куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.
Мне теперь было намного проще исполнить свое намерение уединиться, так как моя жена решила на некоторое время уехать в Москву. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последний наш визит, который продолжался дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, интерес к театрам и концертам.
Когда мы вернулись в Италию, наш дом-лабиринт, немного уединенный образ жизни на природе не удовлетворял ее более. Когда она заявила о своем решении возвратиться в Москву, я не стал спрашивать ее, сколько времени она хочет побыть вдали от меня: понимал, что она в смятении.
После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я поднимался в миндалевый сад, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды вечером я сел за стол, на котором она оставила вазу с розами. Теперь цветы завяли. Я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола, как она учила меня в Москве.
Наш след земной сотрут,
Сокроют солнце, ветер, воды.
Оставленный им знак иль тень
Мы силимся найти.
Так и жена моя в Москве
Стремится отыскать слова,
Оброненные тридцать лет назад,
Их в поле травы сохраняют,
Где мы пушинки белые сдували
С головок одуванчиков —
Цветы цикория так называют.
К счастью, во мне окрепла спасительная мысль уехать на некоторое время и повидать места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Это было путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и всю сушу. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.
Я остановился и долго смотрел на жестяные крыши над грубо сколоченными досками, поросшими мхом; с щелями, затянутыми паутиной.
Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она встречала улыбкой каждого, попавшего в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу показались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, словно глубокая прозрачная вода показала тебе свое дно.
В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать: она не знала грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на тонкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив за свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно, потому что я недостаточно проявлял к ней нежности. Я ужасно стыдился за ее безграмотность, не понимая, насколько велика ее мудрость.
В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели выжить, не теряя достоинства.
Я последовал со старой женщиной по неровной, поросшей кустами дороге. Мы прошли через дубовую рощу, где воздух почти всегда полон перьев и летающего пуха. Их оставляют птицы в период линьки.
Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой. Она постоянно крошилась от жара солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет падает на скалу, и она отражает его, посылая в долину. Мы прошли вдоль каменистого ущелья, за которым открывалась поляна с травой, покрытой белыми мотыльками, которые при нашем появлении поднялись в небо.
